Достоевская (Нечаева) Мария Федоровна

[14(26).01.1800, Москва — 27.02(11.03).1837, там же]

Мать писателя, жена М.А. До­стоевского с 1819 г. Младший брат писателя, А.М. Достоевский, рассказывает о матери сле­дующее: «Мать моя — Марья Федоровна, урож­денная Нечаева. Родители ее были купеческого звания. Отец ее Федор Тимофеевич Нечаев, ко­торого я еще помню в своем детстве как дорогого и любимого баловника-дедушку, до 1812 года, т.е. до Отечественной войны, был очень богатый человек и считался, т.е. имел тогдашнее звание именитого гражданина. Во время войны он по­терял все свое состояние, но, однако, не сделался банкротом, а уплатил все свои долги до копей­ки. Помню как сквозь сон рассказы моей мате­ри, как она, бывши девочкой 12 лет, в сопровож­дении своего отца и всего его семейства, выбра­лась из Москвы только за несколько дней до занятия ее французами; как отец ее, собравши, сколько мог, свои деньги, которые, как у ком­мерческого человека, находились в различ­ных оборотах, вез их при себе; что все эти капи­талы были в бумажных деньгах (ассигнациях); что, проезжая вброд через какую-то речку, ка­рета их чуть не утонула со всеми пассажирами и лошадьми, и что они все спаслись каким-то чу­дом, выпрыгнувши или быв вытащенными из экипажа посторонними людьми; что, вследствие того, что карета долгое время оставалась в воде, все ассигнации до того промокли, что оказались вовсе потерянными, что, приехав на место, они долгое время старались сколь возможно отделять ассигнации друг от друга и просушивать их на подушках, но что из этого ничего не вышло. Та­ким образом весь наличный капитал деда был тоже потерян».

На Машу Нечаеву большое культурное влия­ние оказывала разночинная интеллигентная среда ее матери Варвары Михайловны Котельницкой, отец которой служил корректором в Московской духовной типографии еще во време­на знаменитого Н.И. Новикова. Во всяком слу­чае Мария Федоровна была не чужда поэзии, любила музыку, да и сама была достаточно му­зыкальна, зачитывалась романами.
Она была умна и энергична, любила своего мужа настоящей, горячей и глубокой любовью. Ее письма к нему дышат и наивной преданнос­тью, и большим поэтическим настроением и от­личаются тем литературным даром, который потом перешел к Достоевскому. Вот, например, письмо Марии Федоровны к мужу от 31 мая 1835 г.: «От всей души радуюсь, единственный милый друг мой, что Творец небесный хранит вас здоровыми. О себе скажу также, что и мы все здо­ровы, в деревнях твоих все благополучно, ново­го и у нас ничего нет, а все старое.
До сих пор, милый друг мой, я утешала тебя, сколько могла, в душевной грусти твоей, а те­перь не взыщи и на мне. Последнее письмо твое сразило меня совершенно; пишешь, что ты рас­строен, растерзан душою так, что в жизни своей никогда не испытал такого терзания, а что так крушит тебя — ничего не пишешь. Неужели ду­маешь, что грусть твоя чужда моему сердцу, а ответы твои на письмо мое столь холодны и от­рывисты, что я не знаю, отчего такая перемена. Насчет моих денег — не удивляйся и не сумневайся, мой друг, они суть остатки моей береж­ливости, а приобретать, и я скажу также, что не имею средств. Расходам своим я веду счет, и при свидании ты его от меня получишь и не будешь удивляться моему богатству; своих же я нико­гда не имела от тебя скрытных и даже одной ко­пейки. В прошедшем письме твоем ты упрекнул меня изжогою, говоря, что в прежних беремен­ностях я ее никогда не имела. Друг мой, сообра­жая все сие, думаю, не терзают ли тебя те же ги­бельные для нас обоих и несправедливые подо­зрения в неверности моей к тебе, и ежели я не ошибаюсь, то клянусь тебе, друг мой, самим Бо­гом, небом и землею, детьми моими и всем моим счастьем и жизнью моею, что никогда не была и не буду преступницею сердечной клятвы моей, данной тебе, другу милому, единственному мое­му пред Святым алтарем в день нашего брака! Клянусь также, что и теперешняя моя беремен­ность есть седьмой крепчайший узел взаимной любви нашей, со стороны моей — любви чистой, священной, непорочной и страстной, неизменя­емой от самого брака нашего; довольно ли сей клятвы для тебя, которой я никогда еще не по­вторяла тебе, во-первых, потому что стыдилась себя унизить клятвою в верности моей на шест­надцатом году нашего союза; во-вторых, что ты по предубеждению своему мало расположен был выслушать, а не только верить клятвам моим; теперь же, клянусь тебе, щадя твое драгоценное спокойствие; к тому же и клятва моя, я полагаю, более имеет вероятности, судя по моему положе­нию; ибо которая женщина в беременности сво­ей дерзнет поклясться Богом, собираясь ежечас­но предстать пред страшный и справедливый суд Его! Итак, угодно ли тебе, дражайший мой, по­верить клятве моей или нет, но я пребуду навсег­да в той сладкой надежде на Провидение Божие, которое всегда было опорою моею и подкрепля­ло меня в горестном моем терпении! Рано или поздно Бог по милосердию своему услышит слез­ные мольбы мои и утешит меня в скорби моей, озарив тебя святою истиной, и откроет тебе всю непорочность души моей! Прощай, друг мой, не могу писать более и не соберу мыслей в голове моей; прости меня, друг мой, что не скрыла от тебя терзания души моей; что касается до меня, повелевай мною. Не только спокойствием, и жизнию моею жертвую для тебя. Прощай, поце­луй за меня детей. М. Достоевская.
Ради самого Создателя прошу тебя, друг мой, не крушись; уже не болен ли ты, голубчик мой? Не предчувствие ли меня терзает? Боже мой, за­ступница милосердная, царица небесная, сохра­ни и помилуй тебя, милого моего друга. Ах, ко­гда бы дождаться воскресенья, не получу ли я какой отрады от тебя, души моей!
Обо мне не беспокойся, я совершенно здоро­ва, только грустно, мочи нет, грустно!..». (Переписку М.Ф. Достоевской с му­жем см.: Нечаева В.С. В семье и усадьбе Достоевских. М.: Соцэкгиз, 1939. С. 71—113).

Мягкая, добрая и нежная, Мария Федоровна в то же время отличалась практичностью и смет­ливостью, в ведении хозяйства Михаил Андрее­вич Достоевский мог всегда на нее положиться. По воспоминаниям современников и детей, была кроткой и доброй и создавала хороший мораль­ный климат в семье. В «Дневнике писателя» за 1873 г. Достоевский писал: «Я происходил из семейства русского и благочестивого. С тех пор как я себя помню, я помню любовь ко мне роди­телей. Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого детства <...>. Каждый раз по­сещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным».

В биографию старца Зосимы в своем после­днем романе «Братья Карамазовы» Достоевский вкладывает одно свое драгоценное воспомина­ние, вынесенное им «из дома родительского»: «Но и до того еще как читать научился, помню, как в первый раз посетило меня некоторое про­никновение духовное, еще восьми лет от роду. Повела меня матушка меня одного (не помню, где был тогда брат) во храм Господень, в Страст­ную неделю в понедельник к обедне. День был ясный, и я, вспоминая теперь, точно вижу вновь, как возносился из кадила фимиам и тихо восхо­дил вверх, а сверху в куполе, в узенькое окошеч­ко, так и льются на нас в церковь Божьи лучи, и, восходя к ним волнами, как бы таял в них фи­миам. Смотрел я умиленно и в первый раз от роду принял я тогда в душу первое семя слова Божия осмысленно. Вышел на средину храма отрок с большою книгой, такою большою, что, показа­лось мне тогда, с трудом даже и нес ее, и возло­жил на налой, отверз и начал читать, и вдруг я тогда в первый раз нечто понял, в первый раз в жизни понял, что во храме Божием читают...».

Дочь писателя Л.Ф. Достоевская пишет: «Моя бабушка Мария проявляла большой инте­рес к чтению ее детей. Она была мягкой, краси­вой, преданной супругу женщиной, посвятив­шей всю себя своей семье. Многочисленные роды подорвали ее и без того слабое здоровье. Она це­лыми днями оставалась в постели и любила, что­бы сыновья читали ей свои любимые стихи. Старшие, Михаил и Федор, нежно ее любили. Когда она, еще молодая, умерла, они горько ее оплакивали и сочинили стихи, которые дед при­казал высечь на мраморном памятнике, который он установил на могиле своей верной спутницы». (Это была надпись из «Эпитафий» Н.М. Карамзина: «Покойся, ми­лый прах, до радостного утра...»)

Д. Стонов приводит рассказ крестьянки Ав­дотьи Спиридоновны. «В молодости Авдотья много слышала о матери Федора Михайловича. Это была удивительная женщина. — Бывало, ба­рин ты мой миленький, — говорит Авдотья, — старый-то Михаил Андреевич хочет мужиков на­ших наказать, а она, светушка, плачет, убивается, Христом-Богом молит — не трожь <...>. Вот ведь барыня какая была сердечная, за то ей Господь сынка такого послал — Федора. Сказывают, в славе гремит» (Стонов Д. Сельцо Даровое // Красная Нива. 1926. № 16. С. 18).
К этому рассказу Авдотьи Спиридоновны в очерке Д. Стонова М.В. Волоцкой добавляет, что этот рассказ «вполне согласуется с теми воспо­минаниями (вернее преданиями) о Марии Федо­ровне, которые мне лично пришлось слышать от старожил с. Дарового, при посещении его 8 ию­ля 1925 г. Удивительно, что память о М<арии> Ф<едоровне>, как об исключительно "душевной барыне" сохранилась среди крестьян вплоть до настоящего времени» (Волоцкой М.В. Хроника рода Достоевского. М., 1933. С. 76).

А.М. Достоевский вспоминает: «С осени 36-го года в семействе нашем было очень печаль­но. Маменька с начала осени начала сильно хво­рать. Отец, как доктор, конечно сознавал ее бо­лезнь, но видимо утешал себя надеждою на под­держание сил больной. Силы ее падали очень быстро <...>. С начала нового 1837 г. состояние маменьки очень ухудшилось, она почти не вста­вала с постели, а с феврали месяца и совершен­но слегла в постель <...>. Это было самое горь­кое время в детский период нашей жизни. И не­мудрено. Мы готовились ежеминутно потерять мать. Одним словом, в нашем семействе произо­шел полный переворот, заключенный кончиною маменьки. В конце февраля доктора заявили отцу, что их старания тщетны и что скоро про­изойдет печальный исход. Отец был убит окон­чательно. Помню ночь, предшествовавшую кон­чине маменьки, т.е. с 26-го на 27-е февраля. Маменька перед смертной агонией пришла в со­вершенную память, потребовала икону Спасите­ля и сперва благословила всех нас, давая еле слышные благословения и наставления, а затем захотела благословить и отца. Картина была умилительная, и все мы рыдали. Вскоре после этого началась агония и маменька впала в бес­памятство, а в 7-м часу утра 27 февраля она скон­чалась на 37-м году своей жизни».

Жена писателя А.Г. Достоевская свидетель­ствует, что «Федор Михайлович охотно вспоми­нал о своем счастливом, безмятежном детстве и с горячим чувством говорил о матери» и вспоми­нает, что в 1867 г. в Москве «в одно ясное утро Федор Михайлович повез меня на Лазаревское кладбище, где погребена его мать, Мария Федоровна Достоевская, к памяти которой он всегда относился с сердечною нежностью. Мы были очень довольны, что еще застали священника в церкви и он мог совершить панихиду на ее моги­ле».

Некоторые черты личности М.Ф. Достоев­ской нашли отражение в образах матери Арка­дия Долгорукова в «Подростке» и матери Але­ши в «Братьях Карамазовых». Известно 8 писем Достоевского к матери за 1833—1835 гг.