Достоевский Михаил Андреевич

[около 08(19).11.1788, с. Войтовцы Подольской губ. — 06(18).06.1839, с. Даровое, Тульской губ.]

Отец писателя. Происходил из многодетной семьи униатского священника Андрея села Войтовцы Подольской губернии. 11 декабря 1802 г. был определен в духовную семинарию при Шаргородском Николаевском монастыре. 15 октября 1809 г. уже из По­дольской семинарии, к которой к тому времени была присоединена Шаргородская семинария, отправлен, по окончании класса риторики, че­рез Подольскую врачебную управу в московское отделение Медико-хирургической академии на казенное содержание. В августе 1812 г. Михаил Андреевич был командирован в воен­ный госпиталь, с 1813 г. служил в Бородинском пехотном полку, в 1816 г. был удостоен звания штаб-лекаря, в 1819 г. переведен ординатором в Московский военный госпиталь, в январе 1821 г. после увольнения в декабре 1820 г. из военной службы, опре­делен в Московскую больницу для бедных на должность «лекаря при отделении приходящих больных женск<ого> пола». 14 января 1820 г. Михаил Андреевич женился на дочери купца III гильдии Марии Федоровне Нечаевой. 30 октября (11 ноября) 1821 г. у них родился сын Федор Михайлович Достоевский. (Подробнее о биографии Михаила Андреевича до рождения Достоевского см.: Федоров Г.А. «Помещик. Отца убили...», или История одной судьбы // Новый мир. М., 1988. № 10. С. 220—223). 7 апреля 1827 г. Михаил Андреевич на­гражден чином коллежского асессора, 18 апре­ля 1837 г. произведен в коллежские советники со старшинством и 1 июля 1837 г. уволен со служ­бы. В 1831 г. Михаил Андреевич купил в Каширском уезде Тульской губернии имение, состоящее из села Даровое и деревни Черемошна.

Большая семья московского лекаря больни­цы для бедных (в семье детей — четыре брата и три сестры) была совсем не богата, а лишь очень скромно обеспечена самым необходимым и ни­когда не позволяла себе никаких роскошеств и излишеств. Михаил Андреевич, строгий и тре­бовательный к себе, был еще строже и требова­тельнее к другим, и прежде всего к своим детям. Его можно назвать добрым, прекрасным семья­нином, гуманным и просвещенным человеком, о чем и рассказывает, например, в своих «Вос­поминаниях» его сын А.М. Досто­евский.

Михаил Андреевич очень любил своих детей и умел их воспитывать. Своим восторженным идеализмом и стремлением к прекрасному писа­тель больше всего обязан отцу и домашнему вос­питанию. И когда его старший брат М.М. До­стоевский писал уже юношей отцу: «Пусть у меня возьмут все, оставят нагим меня, но дадут мне Шиллера, и я позабуду весь мир!» — он знал, ко­нечно, что отец поймет его, так как и он был не чужд идеализма. Но ведь эти слова мог бы напи­сать отцу и Федор Достоевский, вместе со стар­шим братом бредивший в юности И.Ф. Шилле­ром, мечтавший обо всем возвышенном и пре­красном.
Эту характеристику можно перенести и на всю семью Достоевских. Отец не только никогда не применял к детям телесного наказания, хотя главным средством воспитания в его время были розги, но и не ставил детей на колени в угол и при своих ограниченных средствах все же не от­давал никого в гимназию только по той причи­не, что там пороли.

Жизнь семьи Достоевских была полная, с неж­ной, любящей и любимой материю, с заботливым и требовательным (иногда и излишне требова­тельным) отцом, с любящей няней Аленой Фро­ловной Крюковой. И все же гораздо важнее не фактическая обстановка в Мариинской больни­це, точно воспроизведенная в «Воспоминаниях» А.М. Достоевского, а восприятие этой обстанов­ки писателем и память о ней в его творчестве.

Вторая жена Достоевского А.Г. Достоевская говорила, что ее муж любил вспоминать о своем «счастливом и безмятежном детстве», и, действительно, все его высказывания свидетельствуют об этом. Вот как, например, Достоевский впоследствии в раз­говорах с младшим братом, Андреем Михайло­вичем, отзывался о своих родителях: «Да знаешь ли, брат, ведь это были люди передовые... и в настоящую минуту они были бы передовыми!.. А уж такими семьянинами, такими отцами, нам с тобою не быть, брат!..». В «Дневнике писателя» за 1873 г. Достоевский отмечал: «Я происходил из семейства русского и благочестивого. С тех пор, как я себя помню, я помню любовь ко мне родителей. Мы в семействе нашем знали Евангелие чуть не с первого дет­ства. Мне было всего лишь десять лет, когда я уже знал почти все главные эпизоды русской истории из Карамзина, которого вслух по вече­рам читал нам отец. Каждый раз посещение Крем­ля и соборов московских было для меня чем-то торжественным».

Отец заставлял детей читать не только Н.М. Ка­рамзина, но и В.А. Жуковского, и молодого по­эта А.С. Пушкина. И если Достоевский в 16 лет пережил смерть поэта как великое русское горе, то кому он этим обязан, как не своей семье, и прежде всего отцу, рано привившему ему любовь к литературе. Именно в детстве следует искать истоки того поразительного преклонения перед гением А.С. Пушкина, которое Достоевский пронес через всю жизнь. И вдохновенное, про­роческое слово о нем, сказанное Достоевским за полгода до смерти, в июне 1880 г., на открытии памятника А.С. Пушкину в Москве, корнями уходит в детство писателя, и связано с именем его отца.

Достоевский на всю жизнь сохранил светлую память о своем детстве, однако еще важнее, как эти воспоминания отразились в его творчестве. За три года до смерти, начав создавать свой по­следний гениальный роман «Братья Карамазо­вы», Достоевский вложил в биографию героя романа, старца Зосимы, отголоски собственных детских впечатлений: «Из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоми­нания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное. К воспоминаниям же домашним причитаю и воспоминания о свя­щенной истории, которую в доме родительском, хотя и ребенком, я очень любопытствовал уз­нать. Была у меня тогда книга, священная исто­рия, с прекрасными картинками под названием "Сто четыре священные истории Ветхого и Но­вого завета", и по ней я и читать учился. И те­перь она у меня здесь на полке лежит, как дра­гоценную память сохраняю».
Эта черта подлинно автобиографическая. До­стоевский действительно учился, как свидетель­ствует в своих «Воспоминаниях» А.М. Достоев­ский, читать по этой книге, и когда лет за десять до смерти писатель достал точно такое же изда­ние, то очень обрадовался и сохранил его как реликвию.

«Братья Карамазовы» кончаются речью Але­ши Карамазова, обращенной к его товарищам — школьникам, у камня после похорон мальчика Илюшечки: «Знайте же, что ничего нет выше, и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жиз­ни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из роди­тельского дома. Вам много говорили про воспи­тание ваше, а вот какое-нибудь этакое прекрас­ное, святое воспоминание, сохраненное с дет­ства, может быть, самое лучшее воспитание и есть. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасен человек на всю жизнь. И даже если и одно только хорошее воспомина­ние при нас останется в нашем сердце, то и то может послужить когда-нибудь нам во спасение». (Воспоминания о безмятежном детстве помогли Достоевскому впоследствии перенести эшафот и каторгу.)

Родители давно задумывались о будущем стар­ших сыновей, знали о литературных увлечени­ях Федора и Михаила и всемерно поощряли их. После учебы у Л.И. Чермака — в одном из луч­ших пансионов Москвы, славившимся «литера­турным уклоном», — Михаил и Федор Достоев­ские должны были поступить в Московский уни­верситет, однако смерть матери и материальная нужда изменили эти планы.
После смерти от чахотки тридцатисемилетней М.Ф. Достоевской на руках мужа осталось се­меро детей. Смерть жены потрясла и сломила Михаила Андреевича, страстно, до безумия лю­бившего жену. Еще не старый, сорокавосьмилет­ний, ссылаясь на трясение правой руки и ухуд­шавшееся зрение, он отказался от предложенного ему, наконец, повышения по службе со значи­тельным окладом. Вынужден был подать в от­ставку, не выслужив двадцатипятилетия, и ос­тавить квартиру при больнице (своего дома в Москве у них не было). Тогда же, как-то вдруг, осознается материальный кризис семьи; дело не просто в бедности — предвидится разорение. Одно их небольшое имение, более ценное, зало­жено и перезаложено, теперь та же судьба ждет и другое имение — совсем ничтожное.

Московский университет давал образование, но не положение. Для сыновей бедного дворяни­на был выбран иной путь. Михаил Андреевич решил определить Михаила и Федора в Главное инженерное училище в Петербурге и в середине мая 1837 г. отец отвозит братьев в Петербург.
С отцом Достоевский больше не увидится. Через два года придет письмо отца о близящем­ся разорении, а за письмом — известие о его безвременной кончине. Достоевский напишет брату Ми­хаилу 16 августа 1839 г.: «...Теперь состоянье наше еще ужаснее <...> есть ли в мире несчаст­нее наших бедных братьев и сестер?».
В образе отца Варень­ки Доброселовой в первом произведении Досто­евского «Бедные люди» видятся черты Михаила Андреевича, да и стилистика писем Макара Де­вушкина родственна манере писем отца писате­ля». «Мне жаль бедного отца, — писал Достоев­ский из Петербурга в Ревель старшему брату Михаилу. — Странный характер! Ах, сколько несчастий перенес он. Горько до слез, что нечем его утешить».

Замкнутости и уединенности Достоевского в Инженерном училище способствовало не толь­ко ранее предчувствие своего писательского предназначения, но и страшное известие, полу­ченное им летом 1839 г.: крепостные крестьяне имения в Даровом убили в поле 6 июня 1839 г. Михаила Андреевича за жесто­кое с ними обращение. Это известие потрясло юношу. Ведь совсем недавно умерла его мать. Он вспомнил, как она любила отца настоящей, го­рячей и глубокой любовью, вспомнил, как бес­конечно любил ее отец, вспомнил свое безмятеж­ное детство, отца, привившего ему любовь к ли­тературе, ко всему высокому и прекрасному (А.М. Достоевский пишет, что отец их был «в се­мействе всегда радушным, а подчас и веселым»). Нет, в насильственную смерть отца он так и не мог поверить до конца своих дней, никогда не мог примириться с этой мыслью, ибо известие о расправе над отцом — жестоким крепостником — противоречило тому образу отца — гуманного и просвещенного чело­века, который Достоевский навсегда сохранил в своем сердце. Вот почему 10 марта 1876 г. в пись­ме к брату Андрею Достоевский так высоко ото­звался о своих родителях: «...Заметь себе и про­никнись тем, брат Андрей Михайлович, что идея непременного и высшего стремления в лучшие люди (в буквальном, самом высшем смысле сло­ва) была основною идеей и отца и матери наших, несмотря на все их уклонения...», а мужу сестры Варвары П.А. Карепину Достоевский писал 19 сентября 1844 г.: «...Будьте уверены, что я чту память моих родителей не хуже, чем Вы Ваших...».

18 июня 1975 г. в «Литературной газете» появилась статья Г.А. Фе­дорова «Домыслы и логика фактов», в которой он показал на основе найденных архивных до­кументов, что Михаил Андреевич Достоевский не был убит крестьянами, а умер в поле около Дарового своей смертью от «апоплексического удара».
Архивные документы о смерти Михаила Ан­дреевича свидетельствуют о том, что естествен­ный характер смерти был зафиксирован двумя врачами независимо друг от друга — И.М. Шенроком из Зарайска, Рязанской губернии, и Шенкнехтом из Каширы, Тульской губернии. Под давлением соседнего помещика П.П. Хотяинцева, выразившего сомнение в факте естественной смерти Михаила Андреевича, через некоторое время к властям обратился отставной ротмистр А.И. Лейбрехт. Но и дополнительное следствие подтвердило первоначальное заключение врачей и кончилось «внушением» А.И. Лейбрехту. То­гда появилась версия о взятках, «замазавших» дело, причем подкупать надо было много разных инстанций. А.М. Достоевский считает невоз­можным, чтобы нищие крестьяне или беспомощ­ные наследники могли повлиять на ход дела. Остался единственный аргумент в пользу сокрытия убийства: приговор повлек бы ссылку мужиков в Сибирь, что отри­цательно сказалось бы на бедном хозяйстве До­стоевских, поэтому наследники и замяли дело. Однако и это неверно. Никто дела не заминал, оно проходило все инстанции. Слухи же о рас­праве крестьян распространил П.П. Хотяинцев, с которым у отца Достоевского была земельная тяжба. Он решил запугать мужиков, чтобы они были ему покорны, так как некоторые дворы крестьян П.П. Хотяинцева помещались в самом Даровом. Он шантажировал бабку писателя (по матери), приезжавшую узнать о причинах случившегося. А.М. Достоевский указывает в своих «Воспоминаниях», что П.П. Хотяинцев и его жена «не советовали возбуждать об этом дела». Вероятно, отсю­да и пошел слух в семействе Достоевских о том, что со смертью Михаила Андреевича не все об­стояло чисто. (Точка зрения В.С. Не­чаевой, считающей, что отец писателя был убит своими крестьянами, кажется нам прежде всего бездоказательной).

Невероятное предположение дочери писате­ля Л.Ф. Достоевской о том, что «Достоевский, создавая тип Федора Карамазова, вероятно, вспомнил скупость своего отца, которая причи­нила его юным сыновьям такие страдания и так возмущала их, и его пьянство, а также и то фи­зическое отвращение, которое оно внушало его детям. Когда он писал, что Алеша Карамазов не чувствовал этого отвращения, а жалел своего отца, ему, возможно, вспоминались те мгнове­ния сострадания, которое боролось с отвраще­нием в душе юноши Достоевского», — дало толчок появлению целого ряда фрейдистских работ, ложно и тенденциозно обыгрывающих этот факт мнимого сходства отца писателя и старика Карамазова; см., напр.:  Нейфельд И. Достоевский: Психологи­ческий очерк. Л., 1925), вышедшую, кстати, под редакцией знаменитого психиатра и, наконец, сенсационно абсурдную статью «Dostojewski un die Vatertotung» в книге «Die Urgestalt der Bruder Karamazoff» (Munchen, 1928) самого Зигмунда Фрейда, доказывающего, что Достоевский сам желал смерти своего отца(!).

Критик В.В. Вейдле справедливо замечает по этому поводу: «Фрейд сказал ясно: "У нас нет другого способа побороть наши инстинкты, кро­ме нашего рассудка", какое же место остается тут для такой противорассудочной вещи, как преображение? Однако без преображения искус­ства нет, и его не создать одними инстинктами или рассудком. Потемки инстинкта и рассудоч­ное "просвещение", только это видел и Толстой, когда писал "Власть тьмы", но художественный его гений подсказал ему всё же под конец нера­зумное, хотя и не инстинктивное покаяние Ни­киты. Искусство живет в мире совести, скорее, чем сознание; этот мир для психоанализа за­крыт. Психоанализ только и знает, что охотиться за инстинктами, нащупывать во тьме подсозна­ния все тот же универсальный механизм <...>. В одной из недавних своих работ Фрейд не толь­ко приписал Достоевскому желание отцеубий­ства, осуществленное через посредство Смердя­кова и Ивана Карамазова, но и земной поклон старца Зосимы <...> объяснил, как бессознатель­ный обман, как злобу, прикинувшуюся смире­нием. Из этих двух "разоблачений" первое, во всяком случае, не объясняет ничего в замыслах Достоевского, как художника, второе обличает полное непонимание поступка и всего образа старца Зосимы. Психоанализ бессилен против "Братьев Карамазовых"» (Вейдле В.В. Умирание искусства: Размышления о судьбе литературного и художественного творчества. Париж, 1937. С. 52—53).
К этому абсолютно верному замечанию В.В. Вейдле можно лишь добавить, что психо­анализ бессилен вообще против христианского духа, против христианского искусства, каким является все искусство Достоевского. А.М. До­стоевский записал в своем дневнике: «Отец по­хоронен в церковной ограде [в Моногарове], ря­дом с Даровым. На могиле его лежит камень без всякой подписи и могила окружена деревянною решеткою, довольно ветхою». В настоящее время могила не сохранилась и церковь разру­шена (см.: Белов С.В. Пять путешествий по мес­там Достоевского // Аврора. 1989. № 6. С. 142). Есть предположение, что характер отца Варень­ки в «Бедных людях» напоминает характер Ми­хаила Андреевича, а антагонизм между отцом Вареньки и Анной Федоровной воспроизводит реальные отношения между Михаилом Андрее­вичем и сестрой его жены А.Ф. Куманиной.

Известны 8 писем Достоевского к отцу, напи­санных совместно с братьями (из них 3 — рукою Достоевского, остальные написаны М.М. Досто­евским) и 6 писем к нему самого Достоевского за 1832—1839 гг., а также два пись­ма Михаила Андреевича к Достоевскому за 1837 и 1839 гг. — одно к обоим старшим сыновьям, другое отдельно к Достоевскому.