Страхов Николай Николаевич

[16 (28) октября 1828, Белгород — 24 января (5 февраля) 1896, Петербург]

Критик, публицист, философ, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1889). Родился в семье священника. Учился в Костромской духовной семинарии (1840—1844), в Петербургском университете (1845—1848). В 1851 г. Страхов окончил естественно-математическое отделение Главного педагогического института, в 1857 г. защитил магистерскую диссертацию по зоологии.

Достоевский познакомился со Страховым сразу же после возвращения из ссылки, в самом конце 1859 г. или в самом начале 1860 г., в кружке А.П. Милюкова при журнале «Светоч». С 1861 г. Страхов был ближайшим сотрудником журнала братьев Достоевских «Время», а затем «Эпохи», полностью разделяя ту систему общественно-политических взглядов Достоевского, которую обычно называют «почвенничеством». Из философских работ Страхова, в которых он является последователем Г.В.Ф. Гегеля, наибольшую известность получили книги «Мир как целое» (2-е изд., 1892), «Философские очерки» (1895), «Об основных понятиях психологии и физиологии» (2-е изд., 1894). Из литературно-критических работ Страхова важнейшими являются: «Критические статьи о Тургеневе и Толстом» (2-е изд., 1895) и «Борьба с Западом в нашей литературе» (3-е изд., 1898), а также первая большая биография Достоевского в первом томе Полного собрания сочинений писателя (1883).

Несмотря на всю идейную близость Достоевского и Страхова и их принадлежность к лагерю «почвенников», на их многолетние встречи (неприятие революционно-демократической критики, общность взглядов, совместное путешествие по Италии в 1862 г., Страхов — свидетель со стороны Достоевского на его свадьбе в 1867 г., их дружеская переписка в 1867—1871 гг., статья Страхова о «Преступлении и наказании» в «Отечественных записках» (1867, № 3, 4), сотрудничество Страхова в «Гражданине» в 1873 г., редактируемом Достоевским, посещение Страховым Достоевского практически каждое воскресенье в последние пять лет его жизни), они все-таки никогда по-настоящему не были близки друг к другу. Это особенно ярко вскрылось в известном письме Страхова к Л.Н. Толстому от 28 ноября 1883 г. (см.: Переписка Л.Н. Толстого с Н.Н. Страховым. Т. 2. СПб., 1914. С. 307—310. Первоначально — в журнале «Современный мир». 1913. № 10), перед которым Страхов кается в том, что так односторонне обрисовал фигуру Достоевского в своих «Воспоминаниях» о нем и приписывает Достоевскому преступление, которое совершили Свидригайлов и Ставрогин. Хотя и в «Воспоминаниях» Страхова о Достоевском уже намечалась (правда, очень осторожно) «обличительная» тенденция (правда, ниточка тянулась еще раньше, от письма Страхова к брату от 25 июня 1864 г.: «С Достоевскими я чем дальше, тем больше расхожусь. Федор ужасно самолюбив и себялюбив, хотя и не замечает этого, а Михайло просто кулак, который хорошо понимает, в чем дело, и рад выезжать на других»), так полно развившаяся в письме к Л.Н. Толстому. Но и Достоевский далеко не идеализировал Страхова. Вот что он, например, говорил о нем в письме к своей жене А.Г. Достоевской от 12 февраля 1875 г.: «Нет, Аня, это скверный семинарист и больше ничего; он уже раз оставлял меня в жизни, именно с падением "Эпохи", и прибежал только после успеха "Преступления и наказания"», а в записных тетрадях Достоевского 1872—1875 гг. есть строки: «Если не затолстеет как Страхов, затолстел человек». В 83-м томе «Литературного наследства» впервые приводится запись Достоевского о Страхове, датируемая 1877 г.: «Н.Н. С<трахов>. Как критик очень похож на ту сваху у Пушкина в балладе «Жених», об которой говорится:

Она сидит за пирогом
И речь ведет обиняком.

Пироги жизни наш критик очень любил и теперь служит в двух видных в литературном отношении местах, а в статьях своих говорил обиняком, по поводу, кружил кругом, не касаясь сердцевины. Литературная карьера дала ему 4-х читателей, я думаю, не больше, и жажду славы. Он сидит на мягком, кушать любит индеек, и не своих, а за чужим столом. В старости и достигнув двух мест, эти литераторы, столь ничего не сделавшие, начинают вдруг мечтать о своей славе и потому становятся необычно обидчивыми и взыскательными. Это придает уже вполне дурацкий вид, и еще немного, они уже переделываются совсем в дураков — и так на всю жизнь. Главное в этом славолюбии играют роль не столько литератора, сочинителя трех-четырех скучненьких брошюрок и целого ряда обиняковых критик по поводу, напечатанных где-то и когда-то, но и два казенные места. Смешно, но истина. Чистейшая семинарская черта. Происхождение никуда не спрячешь. Никакого гражданского чувства и долга, никакого негодования к какой-нибудь гадости, а напротив, он и сам делает гадости; несмотря на свой строго нравственный вид, втайне сладострастен и за какую-нибудь жирную, грубосладострастную пакость готов продать всех и всё, и гражданский долг, которого не ощущает, и работу, до которой ему все равно, и идеал, которого у него не бывает, и не потому, что он не верит в идеал, а из-за грубой коры жира, из-за которой не может ничего чувствовать. Я еще больше потом поговорю об этих литературных типах наших, их надо обличать и обнаруживать неустанно».

Комментируя эту антистраховскую запись Достоевского, Л.М. Розенблюм справедливо предполагает, что Страхов видел эту запись, когда А.Г. Достоевская предоставила ему и профессору О.Ф. Миллеру возможность ознакомиться с архивом Достоевского для подготовки первого тома посмертного Собрания сочинений писателя и когда было решено издать также большую часть последней тетради Достоевского. Совершенно очевидно, замечает Л.М. Розенблюм, что А.Г. Достоевская не заметила этой антистраховской записи, иначе она бы упомянула о ней в заявлении по поводу письма Страхова к Л.Н. Толстому. «Страхов, конечно, понимал, — пишет Л.М. Розенблюм, — что со временем не только последняя тетрадь Достоевского, но и все остальные будут опубликованы. Знал он также, что когда-нибудь будет издана и переписка Льва Толстого. Быть может, и эту мысль отчасти имел он в виду, направляя письмо Толстому, своеобразный "ответ" Достоевскому».

Об истоках гнусной клеветы Страхова рассказывает внучка знакомой Достоевского А.П. Философовой З.А. Трубецкая: «Когда Достоевский бывал в великосветских салонах, в том числе у Анны Павловны Философовой, он всегда, если происходила какая-нибудь великосветская беседа, уединялся, садился где-нибудь в углу и погружался в свои мысли. Он как будто засыпал, хотя на самом деле слышал все, о чем говорили в салоне. Поэтому те, кто первый раз видел Достоевского на великосветских приемах, были очень удивлены, когда он, как будто спавший до этого, вдруг вскакивал и, страшно волнуясь, вмешивался в происходивший разговор или беседу и мог при этом прочесть целую лекцию. Мой дядя Владимир Владимирович рассказывал нам следующий эпизод, очевидцем которого он был сам.
На этот раз гостей у Анны Павловны было немного, и после обеда все гости, среди которых был и Достоевский, перешли в маленькую гостиную пить кофе. Горел камин, и свечи люстр освещали красивые отливы платьев и камней. Началась беседа. Достоевский как всегда забрался в угол. Я, рассказывал дядя, по молодости лет, подумывал, как бы удрать незаметно... Как вдруг кто-то из гостей поставил вопрос: какой, по вашему мнению, самый большой грех на земле? Одни сказали — отцеубийство, другие — убийство из-за корысти, третьи — измена любимого человека... Тогда Анна Павловна обратилась к Достоевскому, который молча, хмурый, сидел в углу. Услышав обращенный к нему вопрос, Достоевский помолчал, как будто сомневаясь, стоит ли ему говорить. Вдруг его лицо преобразилось, глаза засверкали, как угли, на которые попал ветер мехов, и он заговорил. Я, рассказывает дядя, остался как прикованный, стоя у двери в кабинет отца и не шелохнулся в течение всего рассказа Достоевского.
Достоевский говорил быстро, волнуясь и сбиваясь... Самый ужасный, самый страшный грех — изнасиловать ребенка. Отнять жизнь — это ужасно, говорил Достоевский, но отнять веру в красоту любви — еще более страшное преступление. И Достоевский рассказал эпизод из своего детства. Когда я в детстве жил в Москве в больнице для бедных, рассказывал Достоевский, где мой отец был врачом, я играл с девочкой (дочкой кучера или повара). Это был хрупкий, грациозный ребенок лет девяти. Когда она видела цветок, пробивающийся между камней, то всегда говорила: "Посмотри, какой красивый, какой добрый цветочек!" И вот какой-то мерзавец, в пьяном виде, изнасиловал эту девочку, и она умерла, истекая кровью. Помню, рассказывал Достоевский, меня послали за отцом в другой флигель больницы, прибежал отец, но было ужо поздно. Всю жизнь это воспоминание меня преследует, как самое ужасное преступление, как самый страшный грех, для которого прощения нет и быть не может, и этим самым страшным преступлением я казнил Ставрогина в "Бесах"...
Этот рассказ я неоднократно слышала от своего дяди и помню, как он был страшно возмущен, когда прочел печально известное письмо Страхова к Л. Толстому, в котором Страхов приписал преступление Ставрогина самому Достоевскому. Дядя снова вспомнил рассказ Достоевского в салоне Анны Павловны и сказал, что это чудовищная клевета, что этого не могло быть даже и в мыслях Достоевского, ибо мысль еще грешнее действия!».

А.Г. Достоевская обратилась к целому ряду лиц, хорошо знавших Достоевского, с просьбой подписать протест против этого письма-клеветы Страхова (см., например, письмо А.Г. Достоевской к писательнице А.Н. Пешковой-Толиверовой от 16 июля 1916 г.: Белов С.В. Переписка А.Г. Достоевской с современниками // Байкал. 1976. № 5. С. 144). Этот протест подписали А.В. Круглов, С.В. Аверкиева, Ж.А. Полонская, X.Д. Алчевская, А.А. Штакеншнейдер, С.С. Кашпирева, академик М.А. Рыкачев и др.

«С чувством искреннего негодования, — гласил протест, — мы, лично знавшие покойного писателя, Федора Михайловича Достоевского, прочли письмо Н.Н. Страхова к гр. Л.Н. Толстому от 28 ноября 1883 года, напечатанное в журнале "Современный мир", октябрь 1913 года.
В письме этом Н.Н. Страхов говорит, что Ф.М. Достоевский был "зол, завистлив и развратен".
Не говоря уже об известном всему литературному миру факте, что Федор Мих<айлович> взял на себя, после смерти своего брата, М.М. Достоевского, все долги по журналу "Время", в количестве более двадцати тысяч рублей, и выплачивал их до самой своей смерти, существуют свидетельства многих лиц, что он, сам больной и необеспеченный, помогал своему пасынку П.А. Исаеву, больному брату Николаю и семье умершего М.М. Достоевского.
Но не одни только близкие пользовались добротою Федора Михайловича: существуют многочисленные свидетельства, печатные и устные, что никто из обращавшихся к нему незнакомых ему людей не уходил от него без дружеского совета, указания, помощи в той или другой форме. Мог ли поступать подобным образом человек, "нежно любивший одного себя", как о нем пишет Н.Н. Страхов?
Федор Михайлович, по словам Н.Н. Страхова, был "завистлив". Но лица, интересующиеся русскою литературой, помнят и знаменитую его "Пушкинскую речь", и восторженные и защитительные статьи, и отзывы его в "Дневнике писателя" о Некрасове, гр. Л. Толстом, Викторе Гюго, Бальзаке, Диккенсе, Жорж Занде, которым он, очевидно, не «завидовал». Подозревать Федора Михайловича в зависти к чинам, карьере или богатству других людей было бы странно, когда он сам, во всю свою жизнь, ничего для себя не искал и добровольно раздавал нуждающимся все, что имел.
Но еще поразительнее для нас в письме Н.Н. Страхова — это обвинение Федора Михайловича в "разврате". Лица, близко знавшие его в молодости в Петербурге и в Сибири (А.П. Милюков, С.Д. Яновский, д-р Ризенкампф, бар. А.Е. Врангель и др.), в своих воспоминаниях о Федоре Михайловиче ни единым намеком не обмолвились о развращенности его в те отдаленные времена. Мы же, знавшие Федора Мих<айловича> в последние два десятилетия его жизни, можем засвидетельствовать, что знали его как человека, больного тяжкою болезнию (эпилепсией) и вследствие ее иногда раздражительного и неприветливого, всегда поглощенного в свои литературные труды и часто удрученного житейскими невзгодами, но всегда доброго, серьезного и сдержанного в выражении своих мнений. Многие из нас знают Федора Михайловича и как прекрасного семьянина, нежно любившего свою жену и детей, о чем свидетельствуют и его напечатанные письма.
Все сказанное Н.Н. Страховым в вышеупомянутом письме до того противоречит тому представлению, которое мы вынесли о нравственном облике Ф.М. Достоевского, из более или менее близкого с ним знакомства, что мы считаем нравственным долгом своим протестовать против этих ни на чем не основанных и голословных обвинений Н.Н. Страхова». (Белов С.В. Переписка А.Г. Достоевской с современниками // Байкал. 1976. № 5. С. 144)

Этот протест не был напечатан отдельно, а был положен А.Г. Достоевской в основу специальной главы ее «Воспоминаний» «Ответ Страхову» (С. 416—426). Историю этой клеветы Страхова подробно исследовал и убедительно опроверг В.Н. Захаров в своей книге «Проблемы изучения Достоевского» (Петрозаводск, 1978), хотя и опровергать-то ничего не надо было, ибо «гений и злодейство — две вещи несовместные» (см.: Белов С.В. «Гений и злодейство — две вещи несовместимые» // Ф.М. Достоевский в забытых и неизвестных воспоминаниях современников. СПб., 1993. С. 5—20).

Известны 24 письма Страхова к Достоевскому и 25 писем Достоевского к Страхову.

Материалы по теме:

Рублев С. Ответ Невзорову или Бесы XXI века

Обращение С. Рублева к А. Невзорову на сайте Союза журналистов России