Суслова Аполлинария Прокофьевна

[1839, село Панино Нижегородской губ. — 1918, Севастополь]

Писательница, мемуаристка, возлюбленная Достоевского. Отцом Сусловой был крепостной крестьянин Прокофий Суслов, который еще до отмены крепостного права откупился у своего помещика и поселился в Петербурге, чтобы дать своим двум дочерям высшее образование. Старшая дочь Суслова слушает в Петербургском университете лекции знаменитых профессоров (в посмертно изданном в 1928 г. дневнике Сусловой «Годы близости с Достоевским» виден ее интерес и к философии, и к литературе, и к естественным наукам), а младшая — Надежда — через несколько лет прославит свое имя как замечательный медик.
Бывший каторжник и петрашевец Достоевский с успехом выступает на студенческих вечерах после возвращения в декабре 1859 г. в Петербург. Чтение Достоевским «Записок из Мертвого дома» еще больше укрепляет его ореол мученика — жертвы царизма в глазах радикально настроенной молодежи 1860-х гг. После одного из литературных чтений в 1860 г. к писателю подошла стройная девушка с большими серо-голубыми глазами, с красивыми чертами умного, волевого лица, с гордо вскинутой головой, обрамленной прекрасными рыжеватыми косами. Девушку звали Аполлинария Прокофьевна Суслова. Дочь писателя утверждает, что Суслова прислала осенью 1861 г. Достоевскому «объяснение в любви. Это письмо было найдено в бумагах отца; оно было простым, наивным и поэтичным. Можно было предположить, что писала его робкая молодая девушка, ослепленная гением великого писателя. Достоевский, растроганный, читал письмо Полины. Это объяснение в любви он получил именно в тот момент, когда он больше всего в нем нуждался».
И хотя такое письмо не сохранилось, можно предположить, что Достоевский действительно его получил. Признание было в духе эпохи, а сделать самой первый шаг — это как раз в стиле Сусловой. Во всяком случае Достоевский пошел навстречу этому горячему молодому чувству, и они встретились. Писатель страстно влюбился в девушку.
В октябре 1861 г. в журнале братьев Достоевских «Время» появилось первое произведение Сусловой — повесть «Покуда». Она была слабовата в художественном отношении, но привлекла внимание редактора Достоевского своей чистотой и даже по-детски наивной верой в возрождение освобожденной от «духовного крепостничества» женщины. На эту же тему написаны и другие произведения Сусловой — рассказы «До свадьбы. Из дневника одной девушки» (Время. 1863, март) и «Своей дорогой», опубликованный в другом журнале братьев Достоевских «Эпоха» (1864, июнь).
Суслова относилась к тому нигилистически настроенному поколению русской молодежи, которое выросло во второй половине 1850-х гг. В III Отделении Суслова и ее сестра числились среди «девиц», «известных под именем стриженых» и «принадлежащих к партии нигилистов». Эмансипация женщин, нередко понимаемая в духе времени как раскрепощенность от семейных, моральных, общественных, да и вообще всяких уз, отвечала натуре Сусловой: она искренне не хотела мириться с теми нормами и приличиями, которые считала пережитками и предрассудками. В записи в своем дневнике 8 апреля 1862 г. хозяйка популярного петербургского салона Е.А. Штакеншнейдер дает психологически верный портрет Сусловой периода ее интимной близости о Достоевским: «Мне было с ними [сестрами Сусловыми. — С.Б.] очень легко говорить, не так мама. Она подошла к старшей, к Аполлинарии, сказала ей что-то вроде комплимента, а Апол<линария> ответила маме чем-то вроде грубости... Мама шла к Сусловой в полной уверенности, что девушка с обстриженными волосами, в костюме, издали похожем на мужской, девушка, везде являющаяся одна, посещающая (прежде) университет, пишущая, одним словом эмансипированная, должна непременно быть не только умна, но и образованна. Она забыла, что желание учиться еще не ученость, что сила воли, сбросившая предрассудки, вдруг ничего не дает... Мама не заметила в грубой форме ее ответа наивности, которая в моем разговоре с Сусловой разом обозначила наши роли и дала мне ее в руки. Суслова, еще недавно познакомившаяся с анализом, еще не пришедшая в себя, еще удивленная, открывшая целый хаос в себе, слишком занята этим хаосом, она наблюдает за ним, за собой; за другими наблюдать она не может, не умеет».
В дневнике Сусловой «Годы близости с Достоевским» упоминается целый ряд известных писателей, общественных деятелей, революционеров, публицистов 1860-х гг., с которыми встречалась мемуаристка: А.И. Герцен, Н.П. Огарев, Марко Вовчок, Н.Я. Николадзе, М.А. Бакунин, Е.В. Салиас (Евгения Тур), Н.А. Тучкова-Огарева, Е.И. Утин, причем с некоторыми из них, как, например, с А.И. Герценом, Суслову познакомил Достоевский. И здесь на восприятие Сусловой «шестидесятников» могли в какой-то мере оказывать влияние взаимоотношения с ними Достоевского, хотя, скажем, с Н.А. Тучковой-Огаревой она сама быстро нашла общий язык, подружилась, встречалась и переписывалась с ней. Но вот А.И. Герцен воспринял Суслову несколько иначе, чем все остальные, назвав ее в одном из писем 1865 г. иронически «вице-нигилистка из Женевы».
Однако готовность Сусловой пойти на любой подвиг была тем самым нравственным максимализмом, который Достоевский считал исконной чертой русского характера и с которым она подходила ко всем окружающим. «Я никогда не была счастлива, — писала Суслова в 1863 г. в своем дневнике. — Все люди, которые меня любили, заставляли меня страдать, даже мой отец и моя мать. Мои друзья все люди хорошие, но слабые и нищие духом; богаты на слова и бедны на дела. Между ними я не встретила ни одного, который бы не боялся истины и не отступал бы перед общепринятыми правилами жизни. Они также меня осуждают. Я не могу уважать таких людей, говорить одно и делать другое — я считаю преступлением. Я же боюсь только своей совести. И если бы произошел такой случай, что согрешила бы перед нею, то призналась бы в этом только перед самой собою. Я вовсе не отношусь к себе особенно снисходительно, но люди слабые и робкие мне ненавистны. Я бегу от тех людей, которые обманывают сами себя, не сознавая, — чтобы не зависеть от них. Я думаю поселиться в деревне среди крестьян и приносить им какую-нибудь пользу, потому что жить и не оказывать пользы другим считаю не достойным человека». Но одновременно это пренебрежение всякими условностями и максимализм породили в Сусловой чисто женский эгоизм, безмерную гордость и необузданное самолюбие. (Характерно в этом смысле признание Сусловой в ее письме от 11 апреля 1863 г. к поэту Я.П. Полонскому: «Если общий смысл жизни не дается, так что по пути к его пониманию встречается бездна сомнений, нужно брать то, в чем уверен». Вполне возможно, что именно эти черты характера и разрушили в конце концов любовь Сусловой к Достоевскому.
В августе 1863 г. Суслова уезжает в Париж и пишет Достоевскому, что она «краснела» за их «прежние отношения. Но в этом не должно быть» для него «нового», так как она «этого никогда не скрывала и сколько раз хотела прервать их» до ее отъезда в Европу.
Суслова, вероятно, ждала какой-то романтической любви, а встретила настоящую страсть пожилого мужчины (она не понимала, что для Достоевского всегда любовь и страсть неразрывны), который к тому же подчинил их встречи своим литературным делам и вообще самым разным обстоятельствам своей довольно тяжелой жизни. «Их полному счастью, — замечает Л.П. Гроссман, — препятствовала и противоположность их общественных программ».
«Ты вел себя, как человек серьезный, занятой..., — пишет Суслова Достоевскому в том же письме, — [который] ... не забывает и наслаждаться, напротив, даже, может быть необходимым считал наслаждаться, на том основании, что какой-то великий доктор или философ утверждал, что нужно пьяным напиться раз в месяц». Достоевский уверял, что больше не живет с женой, а сам постоянно о ней думал и принимал все меры предосторожности, чтобы не нарушить ее покоя. Суслова говорила, что всю себя ему отдала, ни о чем не спрашивая и ни на что не рассчитывая, а Достоевский клянется, что любит ее, а с женой разойтись не хочет (Суслова не понимала, что, как бы ни любил ее Достоевский, он все равно не бросит тающую на глазах свою жену, чахоточную Марию Дмитриевну. Характерно, что через двадцать лет на вопрос, почему она в конце концов рассталась с Достоевским, Суслова ответила: «Потому что он не хотел развестись со своей женой, чахоточной, так как она умирает».
Кризис в отношениях Достоевского и Сусловой наступил, очевидно, весной 1863 г., когда Суслова поехала за границу. Но ее отъезд скорее походил на бегство. Ехать они должны были вместе, но Достоевского задержали дела, связанные с закрытием журнала «Время». И хотя Достоевский несколько удивился, увидев, как Суслова с легкостью согласилась ехать одна, все же был спокоен, назначив ей встречу в Париже.
26 августа 1863 г. Достоевский приезжает в Париж и, весь полный радостного ожидания встречи с Сусловой, идет к ней. Вот как описывает эту встречу Суслова в своем дневнике «Годы близости с Достоевским»:
« — Здравствуй, — сказала я ему дрожащим голосом. Он спрашивал, что со мной, и еще более усиливал мое волнение, вместе с которым развивалось его беспокойство.
— Я думала, что ты не приедешь, — сказала я, — потому что написала тебе письмо.
— Какое письмо?
— Чтоб ты не приезжал...
— Отчего?
— Оттого, что поздно.
Он опустил голову.
— Я должен все знать, пойдем куда-нибудь и скажи мне, или я умру.
Я предложила ехать с ним к нему. Всю дорогу мы молчали. Я не смотрела на него. Он только по временам кричал кучеру отчаянным и нетерпеливым голосом: "Vite, vite", причем иногда оборачивался и смотрел с недоумением. Я старалась не смотреть на Ф<едора> М<ихайловича>. Он тоже не смотрел на меня, но всю дорогу держал мою руку и по временам сжимал ее и делал какие-то судорожные движения. "Успокойся, ведь я с тобой", — сказала я.
Когда мы вошли в его комнату, он упал к моим ногам и, сжимая, обняв, с рыданием мои колени, громко зарыдал: "Я потерял тебя, я это знал!" Успокоившись, он начал спрашивать меня, что это за человек. Может быть, он красавец, молод, говорун. "Но никогда ты не найдешь другого сердца, как мое".
Я долго не хотела ему отвечать...
Я ему сказала, что очень люблю этого человека.
— Ты счастлива?
— Нет.
— Как же это? Любишь и несчастлива, да возможно ли это?
— Он меня не любит.
— Не любит! — вскричал он, схватившись за голову в отчаянии. — Но ты не любишь его, как раба, скажи мне, это мне нужно знать! Не правда ли, ты пойдешь с ним на край света?
— Нет, я... я уеду в деревню, — сказала я, заливаясь слезами».
Суслова рассказала, что она сошлась в Париже с испанским студентом Сальвадором — молодым красавцем с «гордым и самоуверенно дерзким лицом». Но для него это было лишь мимолетное развлечение. Повторяется ситуация первой большой любви Достоевского, когда Мария Дмитриевна в Кузнецке предпочла ему учителя Н.Б. Вергунова. Снова претворяется в жизнь сюжет «Униженных и оскорбленных», и Достоевский, как и герой этого романа Иван Петрович, утешающий Наташу, уже становится другом и братом Сусловой и по-братски и по-дружески успокаивает и утешает ее, пытаясь уладить ее сердечные дела.
Суслова наслаждается такой ситуацией и ведет любовную дуэль рассчитано и коварно. Любовь ее постепенно превращается в ненависть. В сентябре и декабре 1864 г. Суслова записывает в своем интимном дневнике:
«Мне говорят о Ф<едоре> М<ихайловиче>. Я его просто ненавижу. Он так много заставлял меня страдать, когда можно было обойтись без страдания. Теперь я чувствую и вижу ясно, что не могу любить, не могу находить счастье в наслаждении любви потому, что ласка мужчин будет напоминать мне оскорбления и страдания... Когда я вспоминаю, что была я два года назад, я начинаю ненавидеть Д<остоевского>, он первый убил во мне веру...».
Даже если допустить эмоционально преувеличенный характер этих записей Сусловой, мы все равно не можем проникнуть в последнюю тайну этой любви-ненависти Достоевского и Сусловой. Не повторяя уже сказанного, добавим, что любовь-ненависть могла питаться и несомненно питалась глубокими идейными расхождениями между верующим монархистом Достоевским, каким он вернулся после каторги и ссылки, и страстной нигилисткой Сусловой, неистово отрицавшей весь «старый мир» (что не мешало ей любить Россию и ее простой народ), и даже готовой примкнуть к антиправительственному террору (из дневника Сусловой видно, что революционеры-«шестидесятники» составляли значительный и близкий круг ее знакомых), хотя, как видно из письма Сусловой из Парижа Я.П. Полонскому от 19 июля 1863 г., общение с Достоевским, возможно, и не прошло бесследно для её мировоззрения.
Обратим внимание на то, что вышеприведенные дневниковые записи сентября и декабря 1864 г. сделаны Сусловой в то время, когда Достоевский продолжал ее страстно любить, о чем она прекрасно знала. Мало того, эти записи сделаны после 15 апреля 1864 г., когда умерла Мария Дмитриевна и Достоевский уже делал Сусловой предложение стать его женой: иначе он и не мыслил себе отношения с любимой женщиной. Он простил ей Сальвадора и готов был простить кого угодно. Однако на неоднократные предложения стать его женой Суслова отвечала отказом. Сусловой нравилось мучить Достоевского, ибо она знала, «какой он великодушный, благородный! какой <у него> ум! какое сердце!» — как записала она в том же дневнике.
Думается, в том, что любовь превратилась в ненависть, виновата прежде всего и главным образом Суслова. В натуре ее изначально сидел какой-то бес мучительства, и она это отлично сознавала, когда делала, например, такую запись в дневнике: «Мне кажется, я никогда никого не полюблю». У Сусловой с самого начала было двойственное отношение к Достоевскому, и искренняя любовь к нему сочеталась в ней всегда с такой же искренней жестокостью и деспотизмом по отношению к нему. Герой «Игрока», безусловно, имеет в виду ее характер, когда говорит: «Все это она удивительно понимает, и мысль о том, что я вполне верно и отчетливо сознаю всю ее недоступность для меня, всю невозможность исполнения моих фантазий, — эта мысль, я уверен, доставляет ей чрезвычайное наслаждение, иначе могла ли она, осторожная и умная, быть со мной в таких короткостях и откровенностях». А может быть, эти дневниковые записи Сусловой в сентябре и декабре 1864 г. объясняются тем, что Достоевский, прекрасно видя ее в беспощадном свете правды (это, естественно, не мешало ему страстно любить ее), имел неосторожность выложить ей всю эту беспощадную правду. Во всяком случае из письма, написанного Достоевским 19 апреля 1865 г. сестре Сусловой Надежде Прокофьевне Сусловой, в котором он очень откровенно говорит о своей «роковой любви», видно, что он действительно «осмелился» сказать своей возлюбленной беспощадную правду о ней: «...Аполлинария — больная эгоистка. Эгоизм и самолюбие в ней колоссальны. Она требует от людей всего, всех совершенств, не прощает ни единого несовершенства в уважение других хороших черт, сама же избавляет себя от самых малейших обязанностей к людям. Она колет меня до сих пор тем, что я не достоин был любви ее, жалуется и упрекает меня беспрерывно, сама же встречает меня в 63-м году в Париже фразой: "Ты немножко опоздал приехать", то есть что она полюбила другого, тогда как две недели тому назад еще горячо писала, что любит меня. Не за любовь к другому я корю ее, а за эти четыре строки, которые она прислала мне в гостиницу с грубой фразой: «Ты немножко опоздал приехать».
Я многое бы мог написать про Рим, про наше житье с ней в Турине, в Неаполе, да зачем, к чему? <...>.
Я люблю ее еще до сих пор, очень люблю, но я уже не хотел бы любить ее. Она не стоит такой любви.
Мне жаль ее, потому что, предвижу, она вечно будет несчастна. Она нигде не найдет себе друга и счастья. Кто требует от другого всего, а сам избавляет себя от всех обязанностей, тот никогда не найдет счастья.
Может быть, письмо мое к ней, на которое она жалуется, написано раздражительно. Но оно не грубо. Она в нем считает грубостью то, что я осмелился говорить ей наперекор, осмелился выказать, как мне больно. Она меня третировала всегда свысока. Она обиделась тем, что и я захотел, наконец, заговорить, пожаловаться, противоречить ей. Она не допускает равенства в отношениях наших. В отношениях со мной в ней вовсе нет человечности. Ведь она знает, что я люблю ее до сих пор. Зачем же она меня мучает? Не люби, но и не мучай...».
Последний раз Суслова и Достоевский виделись весной 1866 г. (Мелодраматический рассказ дочери писателя Л.Ф. Достоевской о том, что Суслова приходила домой к Достоевскому в конце 1870-х гг., а он ее не узнал, является выдумкой). Любовь их пришла к концу, хотя переписка еще продолжалась почти год, и каждый раз письма Сусловой приводили Достоевского в волнение. Вторая жена писателя А.Г. Достоевская вспоминает о получении одного из таких писем: «За чаем он спросил, не было ли ему письма, и я подала письмо от нее. Он или действительно не знал, от кого письмо, или притворился незнающим, но только едва распечатал письмо, потом посмотрел на подпись и начал читать. Я все время следила за выражением его лица, когда он читал это знаменитое письмо. Он долго, долго перечитывал первую страницу, как бы не будучи в состоянии понять, что там было написано; потом, наконец, прочел и весь покраснел. Мне показалось, что у него дрожали руки. Я сделала вид, что не знаю, и спросила его, что пишет Сонечка [племянница Достоевского Софья Иванова. — С. Б.] Он ответил, что письмо не от Сонечки и как бы горько улыбался. Такой улыбки я еще никогда у него не видала. Это была или улыбка презрения, или жалости, право, не знаю, но какая-то жалкая, потерянная улыбка. Потом он сделался ужасно как рассеян, едва понимал, о чем я говорю». Последнее письмо Достоевского к Сусловой от 23 апреля (5 мая) 1867 г. кончалось словами: «До свидания, друг вечный!».
А.С. Долинин приводит краткие сведения о дальнейшей судьбе Сусловой, из которых видно, что она открыла школу-пансион в селе Иваново Шуйского уезда Владимирской губернии, однако школу пришлось закрыть ввиду неблагонадежности Сусловой: «В своих суждениях она слишком свободна и никогда не ходит в церковь».
Суслова всегда была поборницей женской эмансипации и поэтому вполне закономерным явилось ее появление в 1872 г. на курсах В.И. Герье в Петербурге — первом русском высшем учебном заведении для женщин. Она пытается жить и литературным трудом, выпустив в 1870 г. в своем переводе с французского книгу Ф. Минье «Жизнь Франклина»: Суслову по-прежнему интересуют сильные свободолюбивые личности.
Но Достоевский оказался пророком: Суслова действительно «вечно была несчастна» и «нигде не нашла себе друга и счастья». В 1880 г., за год до смерти Достоевского, Суслова (ей шел сорок первый год) выходит замуж за двадцатичетырехлетнего журналиста В.В. Розанова, будущего известного писателя и философа, страстного почитателя Достоевского (и это тоже играло немаловажную роль в женитьбе В.В. Розанова на женщине, которую любил его великий учитель). Однако брак их оказался неудачным и превратился для них в тяжелое испытание. Через шесть лет Суслова бросает В.В. Розанова, уехав от него с его приятелем. Когда В.В. Розанов умоляет ее вернуться, она жестоко отвечает: «Тысяча мужей находятся в вашем положении (т.е. оставлены женами) и не воют — люди не собаки». А узнав, что В.В. Розанов в гражданском браке с другой женщиной и имеет от нее детей, Суслова почти двадцать лет из какого-то злого упрямства не дает ему развода — дети его все эти годы были лишены гражданских прав.
Старик-отец, у которого Суслова поселилась в доме, писал о ней: «Враг рода человеческого поселился у меня теперь в доме, и мне самому в нем жить нельзя». (Правда, надо учитывать, что отец не уступал во властности своей дочери).
В.В. Розанов был последним, кто нам оставил живописный портрет Сусловой: «С Суслихой я первый раз встретился в доме моей ученицы А.М. Щегловой... Вся в черном, без воротничков и рукавчиков (траур по брату), со "следами былой" (замечательной) красоты — она была "русская легитимистка" ...Взглядом "опытной кокетки" она поняла, что "ушибла" меня — говорила холодно, спокойно. И словом, вся — "Екатерина Медичи". На Катьку Медичи она в самом деле была похожа. Равнодушно бы она совершила преступление, убила бы — слишком равнодушно; «стреляла бы в гугенотов из окна» в Варфоломеевскую ночь — прямо с азартом. Говоря вообще, Суслиха действительно была великолепна, я знаю, что люди... были совершенно ею покорены, пленены. Еще такой русской я не видел. Она была по стилю души совершенно русская, а если русская, то раскольница бы "поморского согласия", или еще лучше — "хлыстовская богородица".
И все же, даже соглашаясь с этой, излишне субъективной оценкой поздней Сусловой (В.В. Розанов сам был далеко не ангел по отношению к ней), не будем никогда забывать слова самого Достоевского в передаче его семипалатинского друга барона А.Е. Врангеля, сказанные им, скорее всего, о своем несчастном браке с М.Д. Исаевой (А.Е. Врангель не знал о второй большой любви писателя), но имеющие явно отношение и к Сусловой, тем более, что слова эти относятся к 1865 г., когда Достоевский еще любил ее: «Будем всегда глубоко благодарны за те дни и часы счастья и ласки, которые дала нам любимая нами женщина».
Ещё в 1865 г., в период агонии взаимоотношений с автором «Униженных и оскорблённых», Суслова сформулировала в дневнике: «Покинет ли меня когда-нибудь гордость? Нет, не может быть, лучше умереть. Лучше умереть с тоски, но свободной, независимой от внешних вещей <...> я нахожу жизнь так грубой и так печальной, что я с трудом её выношу. Боже мой, неужели всегда будет так! И стоило ли родиться!...». Запись эта во многом объясняет-иллюстрирует её характер, её судьбу.
Общение с Достоевским и В.В. Розановым не прошло все-таки бесследно для Сусловой. В годы первой мировой войны Суслова становится страстной патриоткой и ярой монархистской. Последние годы Суслова жила в Севастополе, где и умерла в 1918 г. в одиночестве.
Достоевский, в большей или меньшей степени, «вспоминал» Аполлинарию Суслову при создании образов таких героинь-мучительниц как Настасья Филипповна, Авдотья Романовна Раскольникова («Преступление и наказание»), Аглая Епанчина («Идиот»), Ахмакова («Подросток»), Катерина Ивановна Верховцева («Братья Карамазовы»), но в первую и главную очередь, конечно, — Полина из «Игрока».
Известны 3 письма Достоевского к Сусловой (1865–1867) и 2 письма Сусловой к Достоевскому (1863–1864).

Материалы по теме:

Суслова А.П. Годы близости с Достоевским (1928)

Сараскина Л.И. Возлюбленная Достоевского: Аполлинария Суслова: биография в документах, письмах, материалах (1994)