Белов С.В. Полное собрание сочинений Достоевского: дополнения, уточнения, ошибки, купюры

Составляя библиографию Достоевского и просматривая зарубежные работы о жизни и творчестве писателя, я обнаружил целый ряд фактов, еще не вошедших в обиход нашего «достоевсковедения», а между тем они дополняют комментарий такого замечательного издания, как Полное собрание сочинений Достоевского в тридцати томах (Л.: Наука, 1972—1990). Приведу наиболее важные из этих фактов, а также поделюсь собственными догадками и предположениями, важными для будущих исследователей жизни и творчества писателя.
В 1965 году в Канаде вышла посмертно книга митрополита Антония (Храповицкого) «Ф.М. Достоевский как проповедник возрождения». В эту книгу вошли 13 статей митрополита Антония о Достоевском, напечатанных им за рубежом с 1929 по 1934 год, а также работа «Словарь к творениям Достоевского», изданная в качестве отдельной книги первый раз в Болгарии в 1921 году. Канадский сборник митрополита Антония не представляет литературоведческого интереса, однако в нем есть два любопытных факта, которые необходимо учесть комментатору романа «Братья Карамазовы». В предисловии к посмертной книге о Достоевском митрополита Антония (Храповицкого) «Ф.М. Достоевский как проповедник возрождения» архиепископ Никон (Рклицкий) отмечает, что среди родственников митрополита Антония и его друзей было распространено мнение, что будто бы Достоевский написал своего Алешу Карамазова с Алеши Храповицкого, т.е. с митрополита Антония в его юношеские годы. Правда, сам митрополит Антоний отрицал это, указывая на то, что Достоевский лично его не знал, хотя он был в молодости восторженным слушателем Достоевского на всех литературных вечерах, где выступал писатель. Однако митрополит Антоний указывает, что он хорошо знал родных Достоевского и, таким образом, возможно, что Достоевский что-нибудь и слышал от них о своем юном почитателе.
Второй факт, на который я хотел бы обратить внимание, приводит сам митрополит Антоний (Храповицкий): «Есть у Достоевского некоторые неясности (пропуски), которые однако становятся вполне понятными при последовавших открытиях о его творчестве. Так, для читателя не вполне понятно, почему Смердяков убил своего отца и почему Ставрогин был так мрачен и чем-то подавлен. Казалось, что в описании их жизни есть что-то недоговоренное. Только теперь выяснилось, что по первоначальной рукописи Смердяков был подвергнут Содомскому осквернению своим отцом Федором Павловичем, эта часть рукописи была упущена автором по настоянию его друзей Победоносцева и Каткова» (С. 200–201). В дальнейшем митрополит Антоний разъясняет, что он узнал об этом факте от старца Ефрона, сделавшего ему это сообщение уже на смертном одре. Старец «лично хорошо знал Достоевского и многих других литераторов, — пишет митрополит Антоний, — и раскрыл мне интимную сторону некоторых описанных автором событий, в том числе и о причине злобы Смердякова против своего отца Федора Карамазова, чего автор не ввел в печать по дружескому совету К.П. Победоносцева и М.Н. Каткова» (С. 223).
Собирая материалы об оптинском старце Амвросии, как о возможном прототипе Зосимы в «Братьях Карамазовых», я обратил внимание на то, что глава «Тлетворный дух» в седьмой книге романа во многом перекликается со словами старца Амвросия, которые Достоевский мог слышать в Оптиной пустыни, так как их часто повторял Амвросий: «Много я от людей славы при жизни принял и потому от меня будет смрад». Эти слова старца Амвросия приводятся во многих популярных книгах о его жизни и деятельности1. Отмечу также, что один из духовных отцов старца Амвросия — отец Афанасий — так же как и старец Зосима у Достоевского, был блестящий офицер-кавалерист до принятия монашества.
В дополнительной заметке к статье Е. Спекторского «Достоевский как публицист»2 обращается внимание на то, что так называемый «христианский социализм», выдвинутый Достоевским в «Дневнике писателя», приобретает реальные очертания еще в католичестве в 40-е гг. XIX века: «Достоевский, публицист 70-х и 80-х гг., совсем не учитывал [этого], хотя уже в первой половине XIX века были весьма серьезные зерна католического христианского социализма как в идеях Бюшеза, так и в католических вариантах сен-симонизма и фурьеризма. Сочетания фурьеризма с католической религиозностью совершенно еще не изучены. Они интересны и значительны и, быть может, были не совсем неизвестны Достоевскому в эпоху его фурьеристических увлечений. По существу, католики-фурьеристы еще в 40-х гг. проводили идею «всесветного единения во имя Христово», как идею «христианского социализма». В этом отношении весьма интересна изданная «Librairie Phalansteriene» в 1847 году книга Alph. Gilliot «L’nnite religiense» (147 с. in 16°). Любопытно также произведение фурьеристки М-me Gatti de Gemond «Panpersme et association», Paris, 1847, посвященное «Его Святейшеству Пию IX» и в первой главе развивающее мысль, что «права пролетария основаны на христианском законе».
Чешский профессор Юр. Горак в своей работе «Т.G. Маsaryk a slovanske literatury» остроумно отмечает, что слова Разумихина о вранье: «да довремся же наконец до правды» звучат почти как пародия на известное место из «Фауста»: «...чистая душа в своем исканьи смутном Сознаньем истины полна»3, а А.Л. Бем в своей работе «"Фауст" в творчестве Достоевского»4 добавляет: «Но что для Достоевского это место «Фауста» не было только предлогом для того, чтобы вложить в уста Разумихина парадоксальную мысль о «лжи, ведущей к правде», но вошло составной частью в его художественное мировоззрение, как известно, во многом близкое к такому пониманию пути восхождения человека к правде через постоянное отступление от нее, он подробнее развивает афоризм Разумихина и придает ему уже смысл своеобразной жизненной философии» (С. 114).
Фр. Муккерманн в книге «Goethe» (Bonn, 1931) в главе «Гете, Данте и Достоевский», во многом восполняющей русские работы на эту тему, проводит одно интересное конкретное сопоставление. Фр. Муккерманн припоминает известные слова Ивана в разговоре с Алешей о существовании Бога: «Я смиренно сознаюсь, что у меня нет никаких способностей разрешать такие вопросы, у меня ум эвклидовский, земной, а потому где нам решать о том, что не от мира сего. Да и тебе советую об этом никогда не думать, друг Алеша, а пуще всего насчет Бога: есть ли Он или нет? Все это вопросы совсем несвойственные уму, созданному с понятием лишь о трех измерениях» и сопоставляет их со словами гетевского Фауста: «Достаточно познал я этот свет. А в мир другой для нас дороги нет. Слепец, кто гордо носится с мечтами. Кто ищет равных нам за облаками! Стань твердо здесь — и вкруг следи за всем: Для мудрого и этот мир не нем».
Чешская писательница, критик и переводчик А. Тескова, постоянная корреспондентка Марины Цветаевой5 в своей статье «F.М. Dostojevskij a ziva priroda»6 пишет, что уже в «Униженных и оскорбленных» мы находим несомненный отзвук «Фауста», отзвук, который должен быть учтен при изучении композиционного построения этого романа Достоевского. Вспомните, как образ старика Смита прочно связался с его собакой, Азоркой. Анна Тескова замечает, что мы имеем в образе Азорки художественное «сгущение» судьбы самого ее хозяина, о чем говорит уже их почти одновременная смерть. Азорка составляла со Смитом «как будто что-то целое, неразъединимое» и была очень на него похожа. Ивану Петровичу «тотчас же пришло в голову, что эта собака не может быть такая, как все собаки; что она — собака необыкновенная; что в ней непременно должно быть что-то фантастическое, заколдованное; что это, может быть, какой-нибудь Мефистофель в собачьем виде и что судьба ее какими-то таинственными, неведомыми путями соединена с судьбою ее хозяина». Анна Тескова сопоставила момент появления Смита со своей собакой со сценой «У ворот» из «Фауста», где в самом конце, перед появлением пуделя, наступающие сумерки вызывают чувство тревоги и смутного предчувствия какой-то необыкновенной встречи.
Вспомним бунт Ивана Карамазова, его знаменитый диалог с Алешей. Иван спрашивает брата: «Скажи мне сам прямо, я зову тебя — отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им, наконец, мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачонком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!
- Нет, не согласился бы, — тихо проговорил Алеша.
- И можешь ли ты допустить идею, что люди, для которых ты строишь, согласились бы сами принять свое счастие на неоправданной крови маленького замученного, а приняв, остаться навеки счастливыми?
- Нет, не могу допустить. Брат, — проговорил вдруг с засверкавшими глазами Алеша, — ты сказал сейчас: есть ли во всем мире существо, которое могло бы и имело право простить? Но существо это есть, и оно может все простить, всех и вся и за все, потому что само отдало неповинную кровь свою за всех и за все. Ты забыл о нем, а на нем-то и созиждается здание, и это ему воскликнут: "Прав ты, господи, ибо открылись пути твои"».
Мне кажется, и на это никто до сих пор не обращал внимания, Достоевский в этом диалоге доводит до парадоксализма слова апостола Павла: «Итак вы уже не чужие и не пришельцы, но сограждане святым и свои Богу. Бывши утверждены на основании Апостолов и пророков, имея Самого Иисуса Христа краеугольным камнем, на котором все здание, слагаясь стройно, возрастает в святой храм в Господе, на котором и вы устрояетесь в жилище Божие Духом» (Послание к ефосянам Святого Апостола Павла). Человечество как бы воздвигает грандиозный храм жизни, в котором, когда он будет построен, — не только будет воплощена идея архитектора, но и навечно будет сохранено каждое творческое усилие каменщика, каждый положенный им камень. Так в метафоре апостола Павла лежит ответ Алеши на сомнения Ивана.
В добавление к тому, что я уже писал в своей книге «Роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание». Комментарий» (Л., 1979), укажу следующее. Сначала о двустишии:

«По Подьяческой пошел,
  Свою прежнюю нашел...»

А.С. Суворин вспоминает в автобиографии, что в конце 1840-х годов он играл в Воронеже в водевиле «Петербургский дядюшка», где этот дядюшка поет популярные в то время куплеты: По Гороховой я шел, Но гороху не нашел7. Возможно, Достоевский сам переделал слова этого романса, тем более, что в момент создания «Преступления и наказания» он жил недалеко от Подьяческих и там же «поселил» старуху-процентщицу.
Известно, что в реплике Мармеладова «...одну книжку — «физиологию» Льюиса, изволите знать-с?», речь идет о конкретном издании: Физиология обыденной жизни. Сочинение К.Г. Льюиса. Перевод с английского профессоров Московского университета С.А. Рачинского и К.А. Борзенкова. Издание книгопродавца А.И. Глазунова. Т. 1—2. М., 1861—1862. Укажу здесь, что в ГБЛ8 сохранился счет на имя Достоевского из книжного магазина А.Ф. Базунова, свидетельствующий о том, что в 1863 году писатель приобрел эту книгу Льюиса.
Уже достаточно писалось о фамилии хозяина квартиры Сонечки Мармеладовой портного Капернаума. Отмечу также, что писатель С.Ф. Либрович вспоминает, что во второй половине 1860-х гг. «любимым местопребыванием литературной богемы Петрограда был... маленький ресторанчик на Владимирской улице, в кружках своих завсегдатаев носивший название «Капернаума»9
После многолетних поисков мне удалось найти неизвестную у нас книгу А.Л. Погодина «Идиот» Достоевского и «Калисте» Де-Шаррьер» (Белград, 1930). В этой работе впервые доказывается возможность влияния на роман «Идиот» романа французской писательницы Изабеллы Шаррьер (1741—1805) «Саlliste, on lettres ecrites de Lausanne», который первый раз вышел в 1786 году, а затем выходил неоднократно, в том числе в Париже в 1845 году со специальной статьей Сент-Бева.
Правда, у нас нет точных данных о том, что Достоевский читал роман Изабеллы Шаррьер, так же как неизвестно, читал ли он произведения американского писателя Натаниеля Хоторна (1804—1864), однако Вл. Астров в статье «Hawthorne as Explores of the human Gonscience»10 вполне допускает такую возможность. «В психологических идеях Хоторна и Достоевского так много общих точек соприкосновения, — пишет критик, — что удивительно, как это не привлекло большего внимания и более тщательного изучения. Оба они основоположники психологического романа; оба были величайшими выразителями человеческой совести в литературе XIX века; оба интересовались одинаковыми и весьма специфическими проблемами» (Р. 296). Далее Вл. Астров показывает, что Хоторн очень рано стал одним из наиболее охотно переводимых на русский язык иностранных писателей и в течение десятилетия с 1852 по 1862 г. почти все известные русские журналы напечатали многие романы и рассказы Хоторна. Подробно разбирая романы Хоторна «The Scarlet Letter» и «The Marble Faun», Вл. Астров проводит возможную параллель между этими произведениями американского писателя и «Преступлением и наказанием» и «Сном смешного человека» Достоевского.
Любопытное сравнение между героем романа «Идиот» Львом Николаевичем Мышкиным и возможным его прототипом Львом Николаевичем Толстым проводит Л.А. Зандер11: «Князь Мышкин приходит в русский мир из Швейцарии — с гор, близких Женеве; болезнь оторвала его от «культуры», сблизила с природой, перенесла не только физически, но и духовно в мир детей. Он невинен, правдив, прекрасен и — в каком-то смысле — примитивен; он — человек, не тронутый цивилизацией, человек, сохранивший в своей душе первоначальную наивность и целостность. Невольно задаешь себе вопрос: не есть ли он совершеннейшее явление l’homme de la nature et de la verite — русское издание идеалов Руссо — своеобразное воплощение Эмиля?
Это предположение влечет за собой другое. Натуралистический идеализм Руссо преломился в русской мысли в учении Толстого. В то время, когда Достоевский писал «Идиота», Толстой еще не раскрыл себя как врага церковной веры и церковного (трансцендентного) понимания Христа. Но уже тогда он был un Emile, в юности носил вместо нательного креста портрет Руссо, которого считал своим учителем с 15-летнего возраста. Невольно возникает вопрос: не есть ли князь Лев Николаевич символический образ графа Льва Николаевича? Конечно, не как портрет и не пародия, а как идеал молодого Толстого, взятый в совершенной форме и осуществленный до конца. В таком случае «Идиот» есть гениальное преодоление деистического идеализма, а вместе с тем и доказательство того, что этика образа по существу своему есть этика гуманизма — даже в том случае, когда образ этот есть образ Христа» (С. 129—130).
В заключение мне хотелось бы обратить внимание на книгу дочери писателя Л.Ф. Достоевской «Dostojewski, geschildert von seiner Tochter» (Munchen, 1920). Как известно, эта книга вышла в переводе на русский язык в 1922 году в сильно сокращенном виде. Больше половины немецкого текста не вошло в русское издание, причем, если внимательно просмотреть немецкое издание, то можно убедиться в том, что за пределами русского издания остались многие важные факты для комментирования различных произведений Достоевского.
В 1973 году в 86 томе «Литературного наследства» я опубликовал две новые главы из немецкою издания книги Л.Ф. Достоевской. Приведу сейчас еще новые факты из этой книги. Например, в главе «Достоевский как славянофил», совсем не попавшей в русское издание, Л.Ф. Достоевская пишет о том, что в их семье считали, что Иван Карамазов списан писателем с самого себя в юные годы, Дмитрий Карамазов чем-то похож на Достоевского в период его жизни между каторгой и второй длительной поездкой в Европу, а в Зосиме есть тоже сходство с Достоевским, который вложил в рассказ старца о своей жизни собственную биографию.
В записных тетрадях Достоевского за 1875—1876 гг. в Полном собрании его сочинений можно найти имя борца за освобождение славянских народов от османского ига генерала М.Г. Черняева. В главе «Достоевский как славянофил» Л. Ф. Достоевская — единственная из мемуаристов — указывает, что в 1879 году в Петербурге М.Г. Черняев одно время ежедневно посещал Достоевского и вел с ним оживленные беседы о славянском движении.
Не прокомментирован в Полном собрании сочинений следующий текст в «Бесах»: «По части русской беллетристики? Позвольте, я что-то читал... «По пути»... или «В путь»... или «На перепутье», что ли, не помню». Этот текст в «Бесах» связан с тем, что в самый разгар работы Достоевского над «Бесами» в Петербурге вышел роман В.Г. Авсеенко «На распутье».
В примечаниях к письму Достоевского к X.Д. Алчевской от 3 марта 1876 г. (ПСС. Т. 29. Кн. II. С. 239) указывается, что подлинник неизвестен, а между тем он находится за рубежом и несколько лет назад продавался на одном престижном западном аукционе, о чем и свидетельствует его каталог.
Надо сказать и об ошибке в примечаниях к 25-тому Полного собрания сочинений Достоевского (Л., 1989) — «Дневник писателя» за 1877 год. В примечаниях к тексту Достоевского: «... Пишет мне одна <...> благороднейшая и образованная еврейская девушка...», — сказано, что эта корреспондентка Достоевского — Софья Ефимовна Лурье. На самом деле, это Татьяна Васильевна Брауде. Достоевский имеет в виду ее (неопубликованное пока) письмо от 6 февраля 1877 года, хранящееся в рукописном отделе ИРЛИ, Ф.100, № 29924.
Есть ошибка и в примечаниях к допросу Достоевского по делу петрашевцев. Врач С.Д. Яновский, после десяти лет каторги и ссылки писателя, посетил его не в Семипалатинске, как указывают комментаторы, а в Твери (ПСС. Т. 18. С. 343).
Выскажу предположение, что в замечании Достоевского в подготовительных материалах к «Бесам»: «Кто: Сперанский или Карамзин? Вопрос должен именно в том состоять, кто передовой: Сперанский или Карамзин? А он на той же точке стоит, только просит, чтоб с Карамзиным капельку попочтительней. Так ведь это еще хуже нигилизма. Точно так же и с верой» (ПСС. Т. 11. С. 289) — писатель имеет в виду Н.Н. Страхова. И хотя Достоевский как раз в это время положительно оценил выступление Н.Н. Страхова в защиту Карамзина от нападок А.Н. Пыпина в его «Очерках общественного движения при Александре I», эта запись к «Бесам», т.е. запись для себя, показывает, что он почувствовал лживое и двойственное нутро Н.Н. Страхова и высказался об этом определенно через несколько лет в записной книжке 1877 г., в уже известной записи, похожей на эту запись к «Бесам».
В связи с этим скажу о явной ошибке Т.И. Орнатской, посчитавшей, что февральский выпуск «Дневника писателя» за 1881 год Достоевский хотел посвятить студенту Философу (комментатора ввело в заблуждение имя) Николаевичу Орнатскому (1860—1918)12. Этот ошибочный вывод Т.И. Орнатская сделала из записи А.Г. Достоевской «Февр<альский> выпуск Философу и о том, как они провалили классицизм». На самом деле, речь идет о члене Ученой комиссии Министерства народного просвещения по естественно-научной части философе Н.Н. Страхове. В записных тетрадях Достоевского 1880—1881 гг. есть запись к «Дневнику» 1881 г.: «Классическая реформа. Произвели классическую реформу отвлеченно. Главное забыли, что мы не Европа»13.
Мне удалось многое уточнить, расшифровать и исправить в указателях имен, встречающихся в переписке Достоевского — эти указатели в томах 28, кн. II; 29, кн. II и 30, кн. I в Полном собрании сочинений (я не говорю сейчас о целом ряде опечаток в датах жизни и смерти). Вот, например, точные даты жизни сотрудника «Времени» М.В. Родевича: 1838—1919; на Алтае был горный инженер Сергей Васильевич Самойлов (род. в 1815 г.), с которым мог познакомиться Достоевский; точные даты жизни киевского книгопродавца Н.Я. Оглоблина: 1840—1911; писателя и публициста В.Ф. Пуцыковича: 1843—1909; владельца книжного магазина в Петербурге Попова звали Михаил Васильевич; дочь старорусского священника И. Румянцева звали Анфиса (в указателе она идет, как Фиса), издатель Достоевского Ф.Т. Стелловский родился в 1826 г.; даты жизни дочери деда Достоевского О.Ф. Шер: 1815—1895; даты жизни П.Г. Кузнецова, мальчиком работавшего в книжном магазине Достоевского: 1863—1943; семипалатинский друг писателя А.Е. Врангель умер в 1915 г., его отца звали не Егор Петрович, а Егор Ермолаевич, а даты его жизни: 1803—1868; артиллерийского офицера в Семипалатинске звали Василий Васильевич Обух (он умер в 1864 г.) и странно поэтому выглядит комментарий к письму Достоевского к А.Е. Врангелю от 9/XI 1856 г.: «Обух в Верном»: «Кого Достоевский имел в виду под прозвищем «Обух», неизвестно» (ПСС. Т. 28. Кн. I. С. 244) и т.д. и т.п.
И последнее. О купюрах. Пока мне удалось найти одну купюру в Полном академическом собрании сочинений Достоевского. В 21-м томе (Л., 1980) публикуются «<3аписи литературно-критического и публицистического характера из записных тетрадей 1872—1875 гг.>». На с. 266 приводится следующая запись Достоевского: «Малороссийский и польский характеры: смесь <1 нрзб.> с сантиментальностью».
Трудно представить себе, чтобы текстологи полного академического издания Достоевского, отлично расшифровавшие его сверхсложные черновики, не могли разобрать одно простое слово, если учесть, что это слово легко прочитывается. Вот точный текст: «Малороссийский и польский характеры: смесь жестокости с сантиментальностью».
Невольно возникает вопрос: а если есть еще купюры? Или это, действительно, только одна купюра? Кажется, одна в этом издании — замечательном достижении отечественной филологической науки.

•••

1 В частности, мне попалась книжка: Поселянин Е. Детская вера и Оптинский старец Амвросий. — Спб., 1913.
2 Спекторский Е. Достоевский как публицист // Русская мысль. - Прага–Берлин, 1923-1924. - № IX—XII. - С. 263.
3 Горак Юр. Т.G. Masaryk a slovanske literatury. - Praha, 1931. - С. 44.
4 Бем А.П. «Фауст» в творчестве Достоевского // Записки Русского научно-исследовательского объединения. - Т. IV. - Прага, 1937. - С. 109-135.
5 См. Письма М.Цветаевой к А.Тесковой. - Прага, 1959.
6 Тескова A. F. М. Dostojevskij a ziva priroda // Dostojevskij: Sbornik. - Praha, 1931. - С. 56-58.
7 См.: Глинский Б.Б. Алексей Сергеевич Суворин. Биографический очерк. - Спб., 1912. - С. 11.
8 ГБЛ - Ф. 93/11, карт. 1, ед. хр. 65.
9 Либрович С.Ф. Божественная комедия и ее русский переводчик // Вестник литературы. - 1915. - № 7. - С. 161.
10 Астров Вл. Hawthorne as Explores of the human Conscience // New England Quarterly. - Vol. XV, № 2. - June 1942.
11 Зандер Л.А. Тайна добра (Проблема добра в творчестве Достоевского). - Франкфурт-на-Майне, 1960. - С. 129-180.
12 См.: Литературная газета. - 1986. - 16 апреля.
13 См.: Литературное наследство. - Т. 83. - С. 668.

Белов С.В. Полное собрание сочинений Достоевского: дополнения, уточнения, ошибки, купюры / Традиции в контексте русской культуры. — Череповец. — 1995. — С. 79–89