Белов С.В. Под прессом советской идеологии (Критический взгляд на примечания к Полному собранию сочинений Ф.М. Достоевского в 30 томах)

Недавно водил по «Петербургу Достоевского» одного крупного московского историка русской литературы. Разговорились. Он спрашивает меня, как я отношусь к Полному собранию сочинений Ф.М. Достоевского в тридцати томах. Я говорю, что, по-моему, это замечательное издание. «Замечательное-то оно действительно, — отвечает мой собеседник, — но уж в примечаниях-то невероятно идеологизировано».
Я решил проверить это суждение моего собеседника и убедился, что он был абсолютно прав. Действительно, Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского вышло под жестким прессом советской идеологии. Мне могут возразить, что это издание, начавшее выходить в 1972 году, иначе и не вышло бы. Не знаю, но мне кажется, что здесь сказалась также и соответствующая марксистско-ленинская подготовка редакционной коллегии и комментаторов Полного собрания сочинений Ф.М. Достоевского.
Но ведь главный герой этого Полного собрания сочинений Федор Михайлович Достоевский всегда считал, что никакая, даже самая благородная, цель не оправдывает неблагородные средства. Итак, посмотрим, какие же были средства?
Совдеповский бред начинается буквально на первых страницах первого тома в предисловии «От редакции»: «Сформировавшись духовно в России 1840—1860-х годов, Достоевский пронес через свое творчество неприятие общественного и государственного строя, основанного на классовом неравенстве и эксплуатации человека человеком».
Это монархист и христианин Достоевский, каким он вернулся после каторги и ссылки, боготворивший царя и самодержавие, «пронес через все творчество неприятие общественного и государственного строя», да еще «основанного на классовом неравенстве и эксплуатации человека человеком»?
Совдеповские откровения следуют дальше в предисловии «От редакции»: «Эти учения [тогдашнего утопического социализма] убедили Достоевского в том, что для уничтожения общественного неравенства и несправедливости было мало отменить крепостное право, что для этого необходима коренная перестройка всей общественной и нравственной жизни людей на новых основаниях».
Достоевский уже почти революционер и далее: «при всех идейных расхождениях Достоевского с русскими революционерами той эпохи, их усилия были направлены, в конечном счете, к одной и той же лучезарной цели».
Интересно бы узнать, к какой же это «лучезарной цели»... Впрочем, далее «От редакции» разъясняется: Достоевский был «убежден», «что русский народ своим братским примером поможет народам в общем движении человечества к свободе и счастью. Эти предвидения Достоевского претворила в жизнь Великая Октябрьская социалистическая революция».
Совершенно невероятно! Достоевский, назвавший бесами революционеров всех мастей, оказывается, еще имел «предвидения», которые «претворила в жизнь Великая Октябрьская социалистическая революция»!
Но редакция даже знает и «ошибки» Достоевского. «Горячо стремясь к «царству мысли и света», — утверждается в предисловии «От редакции», — и желая своим творчеством способствовать его реальному осуществлению, Достоевский ошибочно представлял себе пути, ведущие к нему. Он относился скептически к революционерам своего времени, нередко предвзято и несправедливо отзывался о них [...] Не от господствующих классов, а от самого народа, от широких трудящихся масс Достоевский ждал того нового слова русской и всемирной истории, которое он стремился противопоставить формуле «буржуазного единения людей». Это делает наследие Достоевского в наши дни, несмотря на многочисленные исторически обусловленные ошибки и заблуждения, свойственные ему как человеку и писателю, достоянием передовых, демократических и социалистических сил, а не тех, кто упорно, но безуспешно пытался в прошлом и пытается сейчас использовать эти ошибки для борьбы против народных масс, для защиты того мира классового неравенства, насилия и угнетения, который страстно отвергал Достоевский.
Цели глубокого и всестороннего критического изучения творчества Достоевского в свете ленинского понимания культурного наследства, основанного на признании его огромного, непреходящего значения для социалистической культуры, должно служить настоящее издание».
К сожалению, примечания к наиболее «острым» вещам Достоевского написаны «в свете ленинского понимания культурного наследства», выявляя «многочисленные исторически обусловленные ошибки и заблуждения, свойственные ему как человеку и писателю».
Я не буду сейчас говорить о школьно-хрестоматийном делении комментаторами на «реакционную и славянофильскую критику и журналистику 1840-х годов, враждебную Белинскому и «натуральной школе», и «прогрессивную критику», о якобы «правильном» изучении Достоевского в советской критике и, наоборот, «плохом» изучении Достоевского на буржуазном Западе. Попробуем по томам проследить, как Полное собрание сочинений Ф.М. Достоевского находилось под прессом советской идеологии.
Вот как комментируются стихотворения Достоевского: «На европейские события в 1854 году», «На первое июля 1855 года» [«На коронацию и заключение мира»]: «Так как Достоевский был связан при работе над всеми тремя своими стихотворениями положением бывшего петрашевца и, создавая их, преследовал, прежде всего, цель убедить правительственные сферы в своей «благонадежности», чтобы вновь открыть себе дорогу в жизнь и в литературу, мы не можем с полной определенностью судить по ним о личных настроениях автора в это время [...] у нас нет оснований считать, что стихотворения 1854 — 1856 гг. означали отказ Достоевского от ряда центральных идей петрашевцев и в особенности от отрицательной оценки политического режима Николая I» (т. 2. Л., 1972. С. 521).
Неужели мы действительно «не можем с полной определенностью судить» и «у нас нет оснований считать»? Конечно, можем и у нас есть все основания считать, что как бы ни относиться к этим стихотворениям Достоевского с точки зрения их формы и содержания, все они абсолютно искренни, так как уже произошло перерождение убеждения Достоевского, и революционер и атеист, каким он ушел на каторгу, в ссылке уже стал монархистом и христианином.
В третьем томе (Л., 1972) в примечаниях к «Униженным и оскорбленным» можно встретить такой совдеповский пассаж: «Добролюбов вслед за Белинским отводит самое почетное место Достоевскому в «гуманистическом» направлении литературы 1840-х годов, имея в виду социалистические идеи, разделявшиеся молодым Достоевским».
В четвертом томе (Л., 1972) в примечаниях к «Запискам из Мертвого дома» при апологетике скучнейших чернышевско-писаревских отзывов приводится столь же скучнейший, но знаменательный, как пишут комментаторы, отзыв В.И. Ленина, якобы сохраненный в воспоминаниях В.Д. Бонч-Бруевича.
«Уже в годы между двумя мировыми войнами о романе за рубежом возникла и огромная критическая литература, — пишут комментаторы к «Преступлению и наказанию» в 7-м томе (Л., 1973), — и усилилась борьба вокруг истолкования его идей, так как после Октябрьской революции, в обстановке углубления общего кризиса капитализма, сложность и противоречивость наследия Достоевского стала ощутима здесь еще более, чем раньше. Те, кто за рубежом боролся за социалистическую революцию, не забывали в Достоевском поэта униженных и оскорбленных». И далее приводятся отзывы о Достоевском «выдающихся коммунистических деятелей культуры и международного рабочего движения».
В примечаниях к «Идиоту» (т. 9. Л., 1974), говоря об отзыве М.Е. Салтыкова-Щедрина о романе «Идиот», комментаторы так и не смогли написать, что Достоевский был прав в своем «глумлении» «над так называемым нигилизмом и презрением к смуте, которой причины всегда оставляются без разъяснения».
Архисложная задача стояла перед комментаторами «Бесов» (т. 12. Л., 1975): им надо было доказать недоказуемое — в «Бесах» Достоевский имел в виду совсем не тех бесов, а других бесов, создавая, как сказано в предисловии к примечаниям, «картину, в которой сложным образом переплетались непосредственная реальность и вымысел, психологически глубокое и ошибочное, гениальное и реакционное».
«Горячо сочувствуя народу и желая способствовать его освобождению, — говорится далее в предисловии, — они («рядовые участники нечаевского дела») в обстановке жесточайшей реакции и отсутствия в России конца 1860-х годов широкой, оформленной революционной организации стали жертвами авантюристической, заговорщицкой программы Нечаева, стремившегося перенести в революционное движение чуждые ему иезуитские лозунги и средства борьбы. Эту свою тяжелую ошибку большинство участников нечаевского дела (в том числе и сам Нечаев) искупили годами страданий в тюрьме и на каторге, позднейшей революционной деятельностью».
Вот как преподносится «революционное движение», которому были, оказывается, «чужды иезуитские лозунги и средства борьбы», а далее сообщается, что Достоевский «превратил «Бесы» в широкую картину разложения русского бюрократического государства и русского дворянства, а центральное место в романе уделил умственным блужданиям индивидуалистически настроенной дворянской и мелкобуржуазной интеллигенции».
Здесь же мы читаем, что большая часть русских символистских кругов «ощутили свое психологическое сродство с центральными героями «Бесов» и поэтому не случайно восприняли настроения Ставрогина, Кириллова, Шатова и других персонажей романа как близкое отражение своей жизненной философии», и, наконец, общий вывод: «История опровергла ту скептическую, враждебную оценку исканий русской революционной молодежи 1860-х годов, возможностей и перспектив тогдашнего освободительного движения, которую Достоевский стремился подтвердить своим анализом нечаевского дела, как опровергла и его критику социализма».
В связи с этим даются крайне идеологизированно отношения Достоевского к Белинскому, Тургеневу, Герцену, когда, например, комментаторы пишут, что «крайние, уродливые формы нигилизма, поясняет Герцен, являются своеобразным выражением протеста молодого поколения против старого, узкого, давящего мира» (хорошо «своеобразное выражение», когда летят головы, да еще против «старого, узкого, давящего мира»!).
Или комментаторы пишут: «В результате спора обнаруживается, что сам Князь, создатель концепции «народа-богоносца», истинность которой он так страстно доказывал Шатову, в Бога не верует в силу своей предельной духовной раздвоенности». Комментаторы выводят Нечаева только из Бакунина, хотя совершенно ясно, что Нечаева надо выводить, прежде всего, из Грановского, Белинского, Герцена, Огарева, Чернышевского, Писарева, Добролюбова, Тургенева.
Комментаторы считают, что «бессмысленное и аморальное убийство Иванова, совершенное в согласии с тезисами «Катехизиса», наглядно продемонстрировало его вред и опасность для революционного движения», как будто все революционное движение не держится на этих «бессмысленных и аморальных движениях».
«Нечаевщина вошла в историю русского освободительного движения как печальное отклонение от его этических норм, — считают комментаторы, — и к ее суровым урокам и впоследствии будут обращаться многие, стремясь объяснить возможность такого рода явления в русской революции». Да не было никакого отклонения от этических норм русского освободительного движения, нечаевщина и была этической нормой любого революционного движения!
И уж совсем напрасно приводят комментаторы «развернутую и острую критику» Марксом и Энгельсом деятельности Нечаева, ибо Нечаев и есть неизбежное и закономерное следствие того, что проповедовали Маркс и Энгельс, так как если Бога нет, то все позволено!
А вот как комментаторы обращаются с монархистом Достоевским: в «Бесах»: «Нет ни веры в незыблемость устоев самодержавно-помещичьей России», «и бюрократическая администрация Александра II, и представители дворянского губернского общества, обрисованные на страницах романа, по оценке автора, такой же продукт, чуждый народу и оторванной от народных начал верхушечной, призрачно-фантастической цивилизации, как и Нечаев-Верховенский», «в результате роман, задуманный как памфлет против русского революционного движения, — независимое изображение «болезни» всего русского дворянско–чиновничьего общества и государства».
И уж совсем иезуитски выглядят комментаторы, когда пишут: «Итак, автор хотел показать закономерность появления «нечаевщины», но в то же время счел необходимым отделить ее от социалистических идей Белинского и Чернышевского. Вместо сплошного бичевания либеральных, социалистических, нигилистических идей в романе налицо классификация и разграничение разных тенденций и течений. Достоевский отделяет великую идею [это революция-то «великая идея»!!! — С.Б.] от ее «уличных» интерпретаций [...], разграничивает «чистых социалистов» и честолюбивых мошенников; «передовых» деятелей, работающих во имя определенной цели [...], и примкнувшую к ним «сволочь» [...]; кабинетных теоретиков анархии [...], и практиков, одержимых одной идеей разрушения [...]. И если памфлетное, сниженное, окарикатуренное преломление в устах персонажей идей Белинского, Грановского, Чернышевского оказалось несправедливостью и натяжкой, чем-то искусственно привязанным к общей художественно-идеологической концепции нигилизма [...], то в полной мере удался памфлет и на консервативные и либеральные круги, и на анархические и бланкистские теории и программы».
Комментаторы приводят отзыв Ленина о «Бесах», сохраненный В. Бонч-Бруевичем, где вождь большевиков, осуждая реакционные тенденции романа, «говорил, что при чтении этого романа надо не забывать, что здесь отражены события, связанные с деятельностью не только С. Нечаева, но и М. Бакунина. Как раз в то время, когда писались «Бесы», К. Маркс и Ф. Энгельс вели ожесточенную борьбу против Бакунина. Дело критиков — разобраться, что в романе относится к Нечаеву и что к Бакунину».
Но это ложный отзыв, придуманный самим Бонч-Бруевичем. Ленин «Бесы» не читал, о чем нам сообщил Н. Валентинов в своей книге «Встречи с Лениным» (Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1953. С. 58): «Для чтения всех сборников «Знания» он [Ленин], видите ли, нашел время, а вот Достоевского сознательно игнорировал. «На эту дрянь у меня нет свободного времени». Прочитав «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание», он «Бесы» и «Братьев Карамазовых» читать не пожелал. «Содержание сих обоих пахучих произведений, — заявил он, — мне известно, для меня этого предостаточно. «Братьев Карамазовых» начал было читать и бросил: от сцен в монастыре стошнило. Что же касается «Бесов» — это явно реакционная гадость, подобная «Панургову стаду» Крестовского, терять на нее время у меня абсолютно никакой охоты нет. Перелистал книгу и швырнул в сторону. Такая литература мне не нужна, — что она мне может дать?».
В заключении к вступительной статье к реальным примечаниям к «Бесам» опять совдеповский пассаж: «После 1917 г. реакционные критики и публицисты безосновательно стремились (и до сих пор стремятся) использовать этот роман в борьбе с социализмом, провозгласив его памфлетом против русской революции. Большую роль в возникновении такой интерпретации «Бесов» сыграло влияние идей Д.С. Мережковского и других русских писателей и критиков-эмигрантов. Широкое распространение за рубежом ложной и односторонней трактовки «Бесов» долгое время мешало более глубокому пониманию этого противоречивого и сложного романа, тех сторон его философско-этической и психологической проблематики, которые сохранили свое значение для современности».
Ну а если все-таки «основательно стремились», да и как можно писать о «ложной и односторонней трактовке» романа русскими эмигрантами, так как именно русские эмигранты — Бердяев, Шестов, Франк, Лосский, Мочульский, Зеньковский и Штейнберг и многие другие раскрыли религиозную тайну Достоевского.
Во вступительной статье к примечаниям к «Подростку» (т. 17. Л., 1976) встречается такой пассаж: «Непонятый и недооцененный западноевропейской критикой XIX в., этот роман Достоевского [«Подросток»], как и все наследие русского писателя в целом, обретает новое значение для читателей и критики в эпоху общего кризиса капитализма, когда в большинстве буржуазных стран все более заметным становится упадок унаследованных, традиционных общественных и культурных ценностей и одновременно ширится разочарование в них молодого поколения, в результате чего, с одной стороны, среди молодежи усиливается нравственное разложение, а с другой — возрастают настроения протеста и углубляются духовные искания...».
Во вступительной статье к «Братьям Карамазовым» (т. 15. Л., 1976) утверждается, например, что «позднее, вспоминая о беседах с писателем, Вл. Соловьев утверждал, что «церковь как положительный общественный идеал должна была явиться центральною идеей нового романа или нового ряда романов, из которых написан только первый — «Братья Карамазовы». И дошедшие до нас черновые материалы, и сам роман свидетельствуют о том, что, передавая содержание своих тогдашних разговоров с писателем, Соловьев стилизовал взгляды Достоевского в духе собственных своих идеалов, односторонне охарактеризовав его философско-историческую и этическую концепцию».
Но Вл. Соловьев абсолютно верно передал слова Достоевского. Топорно-совдеповскими являются рассуждения комментаторов об отношении Достоевского к церкви, когда они пишут об «окостеневшей иерархической организации существующей церкви, догматизме ее учения и обрядов» и «в противовес» этому Достоевский «выдвигает устами Зосимы и «мальчиков» утопический идеал свободного духовного союза людей, основанного на объединяющем их общем сознании ответственности каждого человека за судьбу другого, взаимной помощи, любви и доверия, — идеал, который сторонник церковной ортодоксии К. Леонтьев не случайно признал близким социалистическим идеалам, опасным и еретическим».
Зачем же заниматься словоблудием! Никогда христианский идеал Достоевского не расходился с идеалами православной церкви, а у К. Леонтьева были свои счеты с Достоевским, и он, конечно, не всегда понимал эти идеалы.
Что могут дать читателям такие, например, совдеповские строки комментаторов: «Роман [«Братья Карамазовы»] писался в обстановке нараставшего в стране революционного кризиса, в период усиленного развития капитализма в России и высшего накала народнического освободительного движения», или «Соловьев, как и Достоевский, критически относился к самодержавию и православной церкви», или «Карамазовы» насыщены гневным протестом [...] против политического и социального угнетения», или «Социально-утопический характер идей Достоевского был конечной причиной его расхождений не только с консерваторами Победоносцевым и Леонтьевым, но и с либерально настроенным теоретиком «всемирной теократии» Соловьевым, в том числе в чисто философской области».
Совсем напрасно комментаторы поддерживают Вяч. Иванова, когда пишут: «Современная Достоевскому формула: «православие, самодержавие, народность», — не была его формулой», — справедливо писал еще Вяч. Иванов, подводя итог анализу мировоззрения писателя, как оно выражено в «Карамазовых». Смею уверить комментаторов, что именно формула «православие, самодержавие, народность» и была формулой Достоевского.
Да не «остро полемическими» были выступления М. Горького «О «карамазовщине» и «Еще раз о "карамазовщине"», как пишут комментаторы, а бездарными и бездоказательными, и что значит: М. Горького поддержал Ленин, который, как мы показали, «Братьев Карамазовых» не читал.
Тяжелое впечатление оставляет статья об участии Достоевского в кружке петрашевцев (т. 18. Л., 1978). И дело не в том только, что там встречаются такие, например, строки: «В.И. Ленин отметил в 1903 г., что социалистическая интеллигенция в России представляла к началу XIX в. «полувековое создание» и что историю ее нужно начинать «от кружка петрашевцев, примерно», или, например, говорится об «особой жестокости расправы Николая I с петрашевцами», хотя какая была «особая жестокость», если Достоевский задумал свергнуть самодержавие «хотя бы путем вос­стания», — можно представить себе, как бы с ним расправились, задумай он свергнуть совдепию хотя бы путем восстания!
Но главное даже не в этом. Главное в том, что сам Достоевский считал свое наказание законным и спра­ведливым, ибо на каторге понял, что самое страшное в России это бунт, и всю жизнь каялся в грехе своей молодости. Вот что надо было показать в статье к «Объяснениям и показаниям Ф.М. Достоевского по делу петрашевцев», но этого в статье нет.
В 21-м томе (Л., 1980) в «Записях литературно-­критического и публицистического характера из за­писных тетрадей 1872—1875 гг.» идет такой текст Достоевского: «Малороссийский и польский харак­теры: смесь жестокости с сантиментальностью». Од­нако комментаторы 21-го тома, учитывая, очевидно, девственность Украины и нашу братскую дружбу с Польшей и находясь под прессом советской идеоло­гии, делают в Полном(!) собрании сочинений Досто­евского купюру. В 21-м томе следует такой текст: «Малороссийский и польский характеры: смесь [1 нрзб.] с сантиментальностью».
Грустно читать сейчас статьи, посвященные «Дневнику писателя». Здесь очень многое нуждается в переоценке. А в статье «Письма Достоевского» в 28-м томе (кн. 1) (Л., 1985) опять набившие уже оскомину «несправедливые оценки» Достоевским Белинского, Герцена, Грановского, Тургенева, «глубоко ошибочно множество высказанных в этих письмах Достоевским исторических и политических оценок и суждений», «основное противоречие мировоззрения и творчества Достоевского 70-х гг.: отвергая для России буржуазный путь развития, и, в связи с этим, полемизируя с представителями русского освободительного движения, Достоевский противопоставляет его идеалам в качестве единственного надежного исторического ориентира патриархально-общинное мировоззрение народных масс. При этом оказывается неспособным провести разделительную черту между идеализируемыми им национально-народными идеалами, с одной стороны, и реальной политикой русского самодержавия, идеологией казенной православной церкви — с другой. Попытка истолковать русское самодержавие как антитезу буржуазного Запада толкает писателя на ошибочный и ложный путь защиты устоев самодержавно-православной России, в которых Достоевский-писатель и публицист тщетно пытается отыскать некое скрытное под искажающими его наносными наслоениями идеальное внутреннее зерно, способное к развитию и возрождению без коренной исторической ломки отживших средневековых идей и учреждений».
Оказывается, при всей совдеповской демагогии, автор статьи «Письма Достоевского» «способен провести разделительную черту» и знает «ошибочный и ложный путь» Достоевского, ну а к чему привела «коренная историческая ломка» — мы теперь хорошо знаем.
Практически во всех статьях к различным томам Полного собрания сочинений Достоевского нет самого главного: раскрытия религиозной тайны писателя, где «дьявол с Богом борются, а поле битвы сердца людей».
Конечно, прекрасно, что вышло наконец-то Полное собрание сочинений Достоевского, но неужели нельзя было издать его без такой удручающей советской идеологии?..

Белов С.В. Под прессом советской идеологии (Критический взгляд на примечания к Полному собранию сочинений Ф.М. Достоевского в 30 томах) // Слово. 1998. №6 С. 94–98.