Примечания

Автограф неизвестен.
Впервые напечатано в «Петербургском сборнике», 1846, с подписью: Ф. Достоевский (ценз. разр. — 12 января 1846 г.; дата выхода в свет — 21 января 1846 г.)

Употребляемые в письмах переменно наряду с полными формами слов их сокращения: «ассигн.» и «ассигнац.» (ассигнациями), «г.» и «Г-н» (господин), «напр.» и «наприм.» (например), «М.Г.» и «М.г.» (Милостивый государь, Милостивая государыня), «руб.» (рублей), «т.е.» (то есть) рассматриваются как отражающие бессистемную в этих случаях манеру письма персонажей произведения и в полную форму не развертываются. Это правило распространяется и на обозначение денежных сумм цифрами.
В тексте «Петербургского сборника» в нескольких письмах Варвары Доброселовой (8 и 9 апреля, 27 июня, 6 и 27 июля, 2 и 5 августа, 27 сентября) и одном Макара Девушкина (12 апреля) начальное обращение к адресату завершалось точкою, которая в издании 1865 г. была заменена восклицательным знаком во всех случаях, кроме письма от 6 июля. В тексте здесь она в этом письме сохранена, хотя и допустимо предполагать вероятность того, что ее замена не была произведена в вышеуказанном издании Ф. Стелловского по недосмотру.

О времени замысла и начале работы Достоевского над «Бедными людьми» высказывались разноречивые мнения.
Некоторые мемуаристы, К.А. Трутовский например, предполагали, что замысел «Бедных людей» возник у Достоевского еще в Инженерном училище (Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 173), а А.И. Савельев, служивший в училище ротным офицером, ссылаясь на позднейшее (устное) признание самого писателя, утверждал, что Достоевский «начал писать <...> роман еще до поступления своего в училище» и продолжал работать над ним там по ночам (см.: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф.М. Достоевского. СПб., 1883. Отд. I. С. 43. Опираясь на это свидетельство, А.Л. Бем высказал предположение, что в работе над «Бедными людьми» Достоевский использовал «более старые записи, свои юношеские опыты» (Бем А.Л. Первые шаги Достоевского: (Генезис романа «Бедные люди») [1931—1939] // Бем А.Л. Исследования. Письма о литературе. М., 2001. С. 69—70).
Однако в январе и ноябре 1877 г. Достоевский дважды заявил в «Дневнике писателя», что «Бедные люди» «были начаты <...> в 1844 году» (Дневник писателя. 1877. Ноябрь. Гл. 1, § 2) «вдруг», «в начале зимы» (Дневник писателя. 1877. Январь. Гл. 2, § 4), и эти свидетельства нужно признать более достоверными, так как ни в письмах к старшему брату М.М. Достоевскому, которому писатель в юности привык поверять свои литературные замыслы, ни в мемуарах людей, наиболее близко знавших его в начале 1840-х гг. (А.Е. Ризенкампфа, Д.В. Григоровича), мы не находим никаких фактов, которые позволили бы нам датировать начало работы Достоевского над «Бедными людьми» временем до 1844 г. Как видно из письма Достоевского к брату от 30 сентября 1844 г., последний до этого был знаком лишь с его драматическими замыслами, и сообщение о работе младшего брата над романом должно было явиться для М.М. Достоевского неожиданным.
Предпочесть указанный самим Достоевским 1844 год как исходный для работы над «Бедными людьми», в противовес заявлениям мемуаристов, заставляет не только отсутствие документальных свидетельств, которые устанавливали бы существование более раннего замысла «Бедных людей», но и самый характер этого замысла. До 1843—1844 гг. Достоевский, испытавший в юные годы, как свидетельствуют его ранние письма, сильное влияние романтической эстетики со свойственным ей тяготением к «возвышенным» образам и сюжетам и лирически приподнятому, эмоциональному стилю, вряд ли мог взяться за разработку реалистического по своему духу социального романа из жизни «бедных людей» столицы, несущего на себе заметный отпечаток гоголевских традиций и воздействия идей «натуральной школы» 1840-х гг. Недаром Достоевский в январском номере «Дневника писателя» 1877 г. подчеркнул, что он начал свой роман «вдруг», т.е. круто изменив свои прежние планы.
Однако резкий поворот в творческом сознании Достоевского не повлек немедленно за собою начало работы над «Бедными людьми». Употребленные в «Дневнике писателя» слова «вдруг» и «в начале зимы» относились, вероятно, не собственно к написанию романа, а к зарождению первых, еще расплывчатых очертаний замысла произведения нового рода. Справедливо предполагается (Бем А.Л. Указ. соч. С. 77—86; Якубович И.Д. Достоевский в работе над романом «Бедные люди» // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1991. Т. 9. С. 49), что толчок этому процессу дало описанное Достоевским в «Петербургских сновидениях в стихах и прозе» (1861) «фантастическое видение на Неве» «в зимний январский вечер», которое, по признанию писателя, сообщило ему «прилив могущественного, но доселе незнакомого впечатления», прозрение «во что-то новое, совершенно в новый мир, <...> незнакомый и известный только по каким-то темным слухам, по каким-то таинственным знакам». Именно тогда, по словам Достоевского в тех же «Петербургских сновидениях», ему «замерещилась» и «глубоко разорвала сердце» «другая (т.е. в ином, чем все его предшествующие литературные опыты, роде. — Ред.) история, в каких-то темных углах, какое-то титулярное сердце, честное и чистое, нравственное и преданное начальству, а вместе с ним какая-то девочка, оскорбленная и грустная».
Занятый намеченными переводческими проектами, Достоевский вряд ли мог сразу приступить к осуществлению складывавшегося у него замысла. Но к апрелю одни из них были завершены, другие оставлены, и тогда-то, по всей вероятности, все творческое внимание Достоевский сосредоточил на своем романе. Два первых письма Макара Девушкина и ответное Варвары Доброселовой помечены 8 апреля, приходившимся, как явствует из контекста, вероятнее всего, на субботу; субботою было и календарное 8 апреля 1844 г. Совпадение представляется не случайным и дает основание предположить, что именно этот день был начальной датою систематической работы над «Бедными людьми» (см.: Якубович И.Д. Там же. С. 39, 49—50). Именно весной 1844 г. (а не 1843 г., как утверждает К.А. Трутовский) Достоевский мог говорить последнему об уже начатом романе, о котором, по свидетельству мемуариста, в это время еще «никто не знал» (Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 173).
Проработав над романом весну и лето 1844 г. и считая в этот момент свою работу близкой к окончанию, Достоевский 30 сентября решился наконец раскрыть свою тайну брату, которому писал: «У меня есть надежда. Я кончаю роман в объеме "Eugenie Grandet". Роман довольно оригинальный. Я его уже переписываю, к 14-му я наверно уже и ответ получу за него. Отдам в "О<течественные> з<аписки>" <...>. Я бы тебе более распространился о моем романе, да некогда...»
Однако надежда окончить и даже отдать в редакцию роман к 14 октября не осуществилась, и интенсивная творческая работа над ним продолжалась до начала мая 1845 г. Д.В. Григорович, поселившийся с Достоевским осенью (в конце сентября) 1844 г. на одной квартире, так вспоминает о происходившей у него на глазах работе Достоевского над «Бедными людьми»: «Достоевский между тем просиживал целые дни и часть ночи за письменным столом. Он слова не говорил о том, что пишет; на мои вопросы он отвечал неохотно и лаконически; зная его замкнутость, я перестал спрашивать. Я мог только видеть множество листов, исписанных тем почерком, который отличал Достоевского: буквы сыпались у него из-под пера, точно бисер, точно нарисованные <...>. Усиленная работа и упорное сиденье дома крайне вредно действовали на его здоровье...» (см.: Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 81—82).
24 марта 1845 г. Достоевский писал о романе брату: «Кончил я его совершенно чуть ли еще не в ноябре месяце, но в декабре вздумал его весь переделать; переделал и переписал, но в феврале начал опять снова обчищать, обглаживать, вставлять и выпускать. Около половины марта я был готов и доволен. Но тут другая история: ценсора не берут менее чем на месяц. Раньше отцензировать нельзя. Они-де работой завалены. Я взял назад рукопись, не зная, на что решиться <...>. Моим романом я серьезно доволен. Это вещь строгая и стройная. Есть, впрочем, ужасные недостатки».
Как видно из цитированного письма, роман имел не менее двух черновых редакций, первая из которых, законченная в ноябре 1844 г., была в декабре коренным образом переработана. Вторая редакция подверглась в феврале — марте 1845 г. и позднее, после ее переписки набело, в период с середины марта по начало мая, новым исправлениям. Отсутствие рукописей не позволяет судить о характере этих редакций, и наши суждения об общем направлении творческой работы Достоевского над романом могут быть лишь гипотетическими. К.К. Истоминым было высказано предположение, что первоначально роман был написан в форме дневника Вареньки и что эпистолярная форма его возникла лишь во второй редакции (см.: Истомин К.К. Из жизни и творчества Достоевского в молодости // Творческий путь Достоевского: Сб. ст. Л., 1924. С. 13—15). Но предположение это, возникшее в результате попытки механически отделить друг от друга различные стилистические пласты романа и отнести их к разным стадиям авторской работы, было подвергнуто справедливой критике В.Л. Комаровичем (см.: Комарович В. Достоевский: Современные проблемы историко-литературного изучения. Л., 1925. С. 24—29) и не может быть признано убедительным (ср.: Чулков Г.И. Как работал Достоевский. М., 1939. С. 22—23).
По мнению И.С. Абрамовской, к основательной переработке второй редакции Достоевского побудило знакомство с переводом романа Поля де Кока «Женни, или Три цветочные рынка в Париже» (М., 1844), который оказал на него сильное впечатление и стал «источником для "Бедных людей" в разработке сюжета, в характеристике персонажей, в обращении к отдельным "приемам"», что привело к возникновению третьей редакции (Абрамовская И.С. «Бедные люди» в художественном мире Достоевского и Поля де Кока // Русская литература и философия: Материалы Второй Всерос. науч. конф. (Липецк, 6—8 октября 2003 г.). Липецк, 2004. Ч. 1. С. 76—82). В обоснование этой гипотезы не приведено никаких веских аргументов, ее подтверждение строится исключительно на предполагаемом упоминании этого произведения в одном из писем Макара Девушкина и на параллелях, которые носят явно выраженный характер типологических совпадений.
Лишь к 4 мая 1845 г. роман был наконец закончен. В этот день Достоевский сообщал брату: «Этот мой роман, от которого я никак не могу отвязаться, задал мне такой работы, что если бы знал, так не начинал бы его совсем. Я вздумал его еще раз переправлять, и, ей-Богу, к лучшему; он чуть ли не вдвое выиграл. Но уж теперь он кончен, и эта переправка была последняя. Я слово дал до него не дотрогиваться». Здесь же Достоевский писал, что намерен отдать роман в «Отечественные записки», а затем перепечатать его на свой счет отдельным изданием.
О дальнейшей судьбе романа Достоевский позднее рассказал в уже упомянутом январском выпуске «Дневника писателя» за 1877 г., причем его рассказ дополняют (а отчасти и корректируют) известные мемуарные свидетельства Д.В. Григоровича, П.В. Анненкова и И.И. Панаева (см.: Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 81—85; Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 258—260; Панаев И.И. Литературные воспоминания. М., 1950. С. 308—309).
Окончив в конце мая 1845 г. переписку романа набело, Достоевский прочитал его Григоровичу «в один присест и почти что не останавливаясь» (см.: Григорович Д.В. Указ. соч. С. 82; сам Достоевский излагает этот эпизод иначе, утверждая, что он отдал Григоровичу рукопись романа). «Восхищенный донельзя» и понявший, насколько роман Достоевского был выше того, что «сочинял до сих пор» он сам, Григорович, который незадолго до этого напечатал свой первый очерк «Петербургские шарманщики» в альманахе Н.А. Некрасова «Физиология Петербурга» (1844), передал рукопись «Бедных людей» Некрасову, рекомендовав ее для задуманного последним нового альманаха. Не отрываясь, они ночью вместе прочли «Бедных людей», закончив чтение под утро, и вдвоем прибежали в четыре часа утра к Достоевскому, чтобы, под свежим впечатлением прочитанного, сообщить ему о своем восторге и о принятии романа Некрасовым для альманаха. На следующий день Некрасов передал рукопись Белинскому со словами: «Новый Гоголь явился!», вызвавшими в первый момент естественное недоверие критика. Однако после чтения «Бедных людей» недоверие это рассеялось, и Белинский, встретив вечером Некрасова, «в волнении, просил сразу же привести к нему автора "Бедных людей"», которого при первом свидании, состоявшемся на следующий день (около 1 июня — см.: Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953—1959. С. 407), горячо приветствовал. Еще до личного знакомства с Достоевским, утром того же дня, Белинский заявил Анненкову, рекомендуя ему «Бедных людей» как произведение «начинающего таланта»: «...роман открывает такие тайны жизни и характеров на Руси, которые до него и не снились никому <...>. Это первая попытка у нас социального романа, и сделанная притом так, как делают обыкновенно художники, то есть не подозревая и сами, что у них выходит» (см.: Анненков П.В. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 258). Художническую «бессознательность», непосредственную силу таланта молодого Достоевского Белинский отметил, по воспоминаниям писателя, и при первом свидании с ним: «Он заговорил пламенно, с горящими глазами: "Да вы понимаете ль сами-то <...> что это вы такое написали! <...> Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? <...> А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, — да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому нерассуждающему читателю стало вдруг всё понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!.."» (Дневник писателя 1877. Январь. Гл. 2, § 4).
К впечатлениям, произведенным «Бедными людьми» на Белинского и других первых читателей романа, Достоевский впоследствии, уже после каторги, вернулся и художественно воспроизвел их в гл. V—VI первой части романа «Униженные и оскорбленные» (1861). Пародийное изображение отношения Белинского и его кружка к «Бедным людям» дал в 1855—1856 гг. Н.А. Некрасов в неоконченной повести-памфлете, сохранившийся черновой автограф которого начинается словами «В тот же день часов в одиннадцать утра...» (Некрасов Н.А. Полн. собр. соч. и писем: В 15 т. Л.; СПб., 1981—2000. Т. 8. С. 411—438).
Высоко оцененный Белинским и Некрасовым роман Достоевского уже 7 июня 1845 г. был передан Некрасовым цензору А.В. Никитенко (которого он просил взять на себя цензуру «Петербургского сборника») с просьбой просмотреть рукопись «хоть к сентябрю месяцу». В письме к цензору Некрасов попутно рекомендовал ему роман как «чрезвычайно замечательный» (см.: Некрасов Н.А. Там же. Т. 14, кн. 1. С. 52). Однако, как видно из письма Достоевского к брату от 8 октября 1845 г., к этому времени роман еще не был отцензурован. Сообщая здесь, что Некрасов после широкого успеха «Бедных людей» в литературном кругу еще до напечатания романа обещал повысить плату за него со 150 (как было условлено первоначально) до 250 руб. серебром, Достоевский тут же прибавляет, «что еще ровнешенько ничего не слыхать из цензуры насчет "Бедных людей"». «Такой невинный роман, — пишет он, — таскают, таскают, и я не знаю, чем они кончат». Дальнейшая цензурная история романа неизвестна.
После выхода «Петербургского сборника» Достоевский трижды возвращался к работе над текстом романа — в 1847, 1860 и 1865 гг. Как установил Б.В. Томашевский (см.: Достоевский Ф.М. Полн. собр. худож. произведений: В 13 т. М.; Л., 1926—1930. Т. 1. С. 517), наиболее значительной правке текст романа подвергся при подготовке первого отдельного издания. Достоевский в этом издании заменил полными часть уменьшительных форм, употребляемых героями («горшок» вместо «горшочек», «бальзамин» вместо «бальзаминчик» и др.); число их в «Петербургском сборнике» было значительно больше, что вызывало упреки критики в однообразии. Кроме того, он внес в текст ряд исправлений, рассчитанных на то, чтобы ослабить впечатление стилизации и сделать язык героев психологически более достоверным, устранил повторения отдельных слов и сделал несколько более крупных сокращений (наиболее значительные из них — лирически окрашенные воспоминания Вареньки в дневнике о любимых местах ее деревенских прогулок, в письме от 3 сентября слова о довольстве «мужичков» после сбора урожая и размышления Макара Алексеевича в письме от 11 сентября о «его превосходительстве»). Как справедливо отметил Г.И. Чулков, последние два места в 1847 г., вероятно, казались Достоевскому не только замедляющими действие, но и «фальшивыми», слащавыми по тону (см.: Чулков Г.И. Как работал Достоевский. М., 1939. С. 23—24). В последующих изданиях (1860 и 1865) Достоевский внес в текст еще кое-какие стилистические исправления.
Достоевский был подготовлен к созданию «Бедных людей» своим жизненным опытом. Уже в детские годы в Москве, живя вместе с родителями на Божедомке (ныне ул. Достоевского), на одной из тогдашних городских окраин, во флигеле Мариинской больницы для бедных, где его отец служил врачом, он мог наблюдать жизнь бедноты и столичного мелкого люда, знакомился с различными городскими типами (см.: Достоевский А.М. Воспоминания. СПб., 1992. С. 33—34; Pусская старина. 1918. № 1/2. С. 16). Эти наблюдения Достоевский расширил и дополнил позднее в Петербурге, в особенности в первые годы после окончания Инженерного училища (1843), в период службы в чертежной Инженерного департамента и затем после выхода в отставку (1844), когда он вел жизнь начинающего, необеспеченного литератора. Поселившись в сентябре 1843 г. на одной квартире с врачом А.Е. Ризенкампфом, Достоевский, по воспоминаниям последнего, горячо интересовался жизнью его пациентов, принадлежавших к «пролетариату столицы», «терпеливо выслушивал» и записывал рассказы одного из них — фортепьянного мастера Келера «о столичных пролетариях» (см.: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф.М. Достоевского. СПб., 1883. Отд. I. С. 51—52; Ф.М. Достоевский в воспоминаниях современников: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 190). Живя на Владимирском проспекте, поблизости от Фонтанки, Достоевский любил бродить по ней, наблюдая, как и его герой, различные городские сцены (см. письмо Девушкина от 5 сентября). Получили в романе отзвуки и некоторые текущие события жизни автора, а также вызванные ими перемены его душевного состояния, что выявляет сопоставление писем Макара Девушкина с близкими по датам письмами Достоевского к брату Михаилу Михайловичу и их опекуну П.А. Карепину (1796—1850) (см.: Якубович И.Д. Поэтика романа «Бедные люди» в свете европейской традиции эпистолярного романа: Н. Леонар — Пушкин — Достоевский // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., Т. 16. С. 50—53).
Личными впечатлениями Достоевского подсказаны не только «городские» эпизоды «Бедных людей». Не случайно героиня романа носит имя сестры Достоевского Варвары Михайловны (1822—1893) и в ее воспоминаниях всплывает образ няни Достоевских Алены Фроловны (письмо Вареньки к Девушкину от 3 сентября) (Нечаева В.С. Ранний Достоевский: 1821—1849. М., 1979. С. 143; о различии между сестрой писателя и Варенькой Доброселовой см.: Там же. С. 147). Отражение личных воспоминаний писателя присутствует и в описании характера отца Вареньки (напоминающего характер М.А. Достоевского). Деревенский пейзаж в дневнике Вареньки соответствует окрестностям села Дарового (Каширского уезда Тульской губернии), где в детстве писатель проводил летние месяцы в имении отца (см. подробнее: Нечаева В.С. Указ. соч. С. 143—144; Федоров Г.А. Московский мир Достоевского: Из истории русской художественной культуры XX века. М., 2004. С. 136—137). Исследователями отмечалась также близость стиля и языка героев «Бедных людей» к стилю и языку писем родителей Достоевского, насыщенных уменьшительными формами и проявлениями сентиментальной чувствительности1. По предположению исследователя быта семьи родителей Достоевского и их московского окружения Г.А. Федорова, антагонизм между отцом Вареньки и Анной Федоровной воспроизводит реальные отношения между гордым и независимым М.А. Достоевским и сестрой его жены Александрой Федоровной Куманиной (1796—1871), в богатом купеческом доме которой воспитывались сестры Достоевского Варвара, Вера и Александра, выданные ею замуж. Прототипом Быкова является, по-видимому, муж сестры писателя Варвары Михайловны и опекун молодых Достоевских после смерти отца П.А. Карепин (см.: Комарович В.Л. Литературное наследство Достоевского // Литературное наследство. Т. 15. С. 272—273; Чулков Г.И. Как работал Достоевский. М., 1939. С. 27).2
Таким образом, первый роман Достоевского пронизан реальными впечатлениями жизни. Но автор смог взяться за него лишь после того, как его юношеские романтические художественные идеалы испытали ломку под воздействием движения русской литературы 1830—1840-х гг. от романтизма к реализму. Замысел «Бедных людей» не был бы возможен без усвоения художественного опыта прозы Пушкина и Лермонтова, петербургских повестей Гоголя (и других «повестей о бедном чиновнике», прямо или косвенно связанных с гоголевской традицией), физиологического очерка о Петербурге 1840-х гг. В романе ощущаются также живое воздействие эстетических идей Белинского (статьи которого Достоевский «читал уже несколько лет с увлечением» — см.: Дневник писателя. 1877. Январь. Гл. 2, § 4), углубленный интерес к социальной мысли 1840-х гг., к творчеству Бальзака, Ж. Санд и вообще к европейскому социальному роману.
Уже критика 1840-х гг. проводила параллель между Макаром Алексеевичем, с одной стороны, и гоголевскими образами Поприщина и Акакия Акакиевича — с другой, отмечая историко-генетическую связь «Бедных людей» с гоголевской «Шинелью». Она же указала и на более широкое воздействие гоголевской поэтики, стиля и языка на Достоевского — автора «Бедных людей» (см.: Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 85—86). Связь с гоголевской традицией, подчеркнутая самим Достоевским в «Бедных людях» и позднейших автобиографических признаниях, получила широкое и разностороннее освещение в литературе о романе как в отношении усвоения начинающим писателем художественного опыта своего предшественника, так и касательно отмечавшегося уже современниками полемического от этого опыта отталкивания в поисках своих, иных средств и способов разработки характеров персонажей и реалистического изображения жизни (см.: Виноградов В.В. Избр. труды: Поэтика русской литературы. М., Наука, 1976. С. 187: Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский; Бем А.Л. У истоков творчества Достоевского: Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Толстой и Достоевский // Вокруг Достоевского. Т. 1. Первое изд.: Прага: Петрополис, 1936. (О Достоевском. Вып. 3). С. 492—500;3 замечания в общих монографиях о Достоевском: Ермилов В.В. Ф.М. Достоевский. М., 1956. С. 37—58; Кирпотин В.Я. Ф.М. Достоевский. Творческий путь (1821—1859). М., 1960. С. 227— 261; Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 54—60; специальное исследование, освещающее историю вопроса и предлагающее его современную трактовку: Бочаров С.Г. Переход от Гоголя к Достоевскому // Смена литературных стилей. На материале рус. литературы XIX— XX века. М., 1974. С. 17—57. (То же // Бочаров С.Г. О литературных мирах. М., 1985. С. 161—209); Террас В. «Шинель» Гоголя в критике молодого Достоевского // Записки Русской академической группы в США. Нью Йорк, 1984. Т. 17. С. 75—81; Ковач Арп. К эволюции жанровых принципов: Гоголь и Достоевский. 1. Модель инерции мышления в «Шинели»; 2. Элементы прозрения в «Бедных людях» // Ковач Арп. Роман Достоевского: Опыт поэтики жанра. Budapest, 1985. С. 291—326). Обращение Достоевского к разработке в романе образа бедного чиновника и его социальной трагедии, наряду с «Записками сумасшедшего» и «Шинелью», было подготовлено развитием массовой повествовательной и очерковой литературы на эту тему, занявшей к 1840-м гг. значительное место в русских журналах. В дальнейшем же молодой Достоевский, в свою очередь, оказал заметное воздействие на развитие темы бедного чиновника у писателей «натуральной школы» второй половины 1840-х гг.4
Под прямым воздействием повестей Гоголя, статей Белинского, идей русской и западноевропейской демократической и социалистической мысли 1840-х гг.5 Достоевский ставит в центр «Бедных людей» двух «париев общества» (если пользоваться позднейшим его определением из редакционного предисловия к переводу во «Времени» «Собора Парижской богоматери» В. Гюго) — полунищего чиновника и девушку, ставшую жертвой социального неблагополучия. Но, в отличие от Гоголя с его обобщенными характеристиками лиц и обстановки действия, Достоевский, опираясь на традицию физиологического очерка, насыщает свою повесть многочисленными пространными описаниями различных районов Петербурга, отмеченными печатью своеобразной строгой «документальности», проводит перед взором читателя целую вереницу сменяющихся социальных типов — от уличного нищего до ростовщика и от департаментского сторожа до «его превосходительства». Это позволяет писателю обрисовать взаимоотношения и судьбу главных героев на широком, тщательно выписанном фоне повседневной жизни столицы и, в особенности, ее демократических кварталов, густо заселенных различным мелким людом. Достоевский окружает также фигуры главных героев романа рядом их социально-психологических «двойников», история каждого из которых дает как бы еще один типический, возможный «поворот» судьбы центральных персонажей, подчеркивая тем самым общественную закономерность и всеобщность их трагической социальной судьбы (отец и сын Покровские, Горшков, Емельян Иванович, двоюродная сестра Вареньки Саша и др.). «Аналитический» характер построения «Бедных людей» (в отличие от «синтетического» метода повестей Гоголя) был, как свидетельствует письмо Достоевского к брату от 1 февраля 1846 г., замечен уже Белинским («Во мне находят новую, оригинальную струю (Белинский и прочие), — писал здесь Достоевский, — состоящую в том, что я действую Анализом, а не Синтезом, то есть иду в глубину и, разбирая по атомам, отыскиваю целое, Гоголь же берет прямо целое...».6
Авторы «физиологических» очерков изображали каждый раз лишь один из многочисленных «типов» населения столицы. Молодой Достоевский же, пользуясь материалом столичной «физиологии», строит на этой основе роман с единой, развивающейся фабулой. И при этом он хочет не только обрисовать в нем социальную судьбу «бедных людей», окружающую их обстановку и среду, но и предельно полно выразить их внутренний мир. Это побудило Достоевского избрать для своего первого произведения форму романа в письмах, которая давала автору возможность объединить в нем описательный, «физиологический» материал с эмоциональным, лирическим тоном изложения, глубоким психологическим раскрытием души «бедных людей». Обращение к эпистолярной форме позволило Достоевскому воспользоваться для анализа психологии обоих главных героев теми разнообразными приемами тонкого «микроанализа» человеческой души, которые были разработаны создателями сентиментального («Новая Элоиза» Руссо, «Страдания юного Вертера» Гете; в России — «Письма Эрнеста и Доравры» Ф.А. Эмина) и романтического («Жак» Ж. Санд; русский перевод — 1844) романа в письмах, а также психологического романа-исповеди 1830—1840-х гг. (см. о традиции «романа в письмах» в «Бедных людях»: Виноградов В.В. Избр. труды: Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 163; Шкловский В.Б. За и против: Заметки о Достоевском. М., 1957. С. 19—49; Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского. М.; Л., 1964. С. 62—64; Ветловская В.Е. Роман Ф.М. Достоевского «Бедные люди». Л., 1988. С. 50—54). Определенную, немаловажную роль в освоении Достоевским этого романного жанра сыграл его собственный эпистолярный опыт, накопленный личной глубоко эмоциональной перепиской со старшим братом и отцом.7
Эпистолярная форма позволяла передать в романе слово самим персонажам и при этом, по примеру Гоголя, сделать их язык и стиль своеобразным масштабом, отражающим уровень их духовной жизни, выявляющим их силу и слабость, их ограниченность и нравственные потенции. О том, что выбрать форму романа в письмах его побудило желание, нигде не выказывая «рожи сочинителя», передать слово самим героям, предоставив им полную свободу выявления своего отношения к окружающему миру и своего «слога», Достоевский писал в цитированном письме к брату от 1 февраля 1846 г., возражая критикам «Иллюстрации» и «Северной пчелы»: «Во всем они привыкли видеть рожу сочинителя; я же моей не показывал. А им и невдогад, что говорит Девушкин, а не я, и что Девушкин иначе и говорить не может».8 Здесь же, отвергая упрек в растянутости романа, Достоевский мотивировал ее также особенностями избранной им формы, рассчитанной на изображение не столько внешних событий, сколько их отражения в сознании героев, взятом в движении и смене душевных состояний («Роман находят растянутым, а в нем слова лишнего нет»). Как показал М.М. Бахтин, особенностью речи Девушкина является его постоянная, скрытая оглядка на «чужую речь» (см.: Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского / 2-е изд., переработ. и доп. М., 1963. С. 274—282), а В.В. Виноградов тонко уловил в его языке отзвуки «голоса» автора-рассказчика (см.: Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М., 1959. С. 477—492).9
Но и очеловечивая гоголевского «смешного» героя, Достоевский опирается на традицию Гоголя. Последний в «Записках сумасшедшего» и «Ревизоре» показал, что пошлый чиновничий мир Поприщиных и Хлестаковых имеет свое псевдоидеальное дополнение в статьях булгаринской «Северной пчелы» и сочинениях Брамбеуса-Сенковского, представляющих как бы его литературную атмосферу. Это позволило Гоголю объединить в своих повестях и «Ревизоре» критику бюрократической системы Николая I с полемическими выпадами против того лагеря в литературе и журналистике 1830-х гг., который не принимал развивавшееся в них новое направление. Опираясь на пример Гоголя, Достоевский знакомит читателя с теми литературными произведениями, которые сформировали душевный мир его героев, дает им возможность установить и высказать свои литературные симпатии и антипатии. При этом литературная среда, в которую погружены герои Достоевского, оказывается значительно более сложной, чем у Гоголя: благородный студент Покровский изображен в романе в качестве горячего поклонника Пушкина; поэтический мир последнего оказал воздействие и на нравственное формирование Вареньки. В отличие от Вареньки Макар Алексеевич, так же как гоголевские чиновники, — читатель «Северной пчелы», повестей Брамбеуса, сентиментальных («сказочных», по терминологии Белинского) романов со счастливым концом (вроде упоминаемого им романа Дюкре-Дюминиля). Описание его впечатлений от литературных чтений у его соседа Ратазяева дает автору возможность пародировать в романе излюбленные литературные жанры и произведения тех писателей 1840-х гг., которые противостояли пушкинской и гоголевской реалистической традиции. Из этих пародий одна («Ермак и Зюлейка») направлена против псевдоисторических повестей и романов, в том числе романов Ф.В. Булгарина и Н.В. Кукольника, две остальные («Итальянские страсти» и «Знаете ли вы Ивана Прокофьевича Желтопуза?») — против подражателей А.А. Бестужева-Марлинского и Гоголя, разменивающих их образы и приемы на мелкую, ходячую монету. Наконец, эпизод чтения Макаром Алексеевичем «Повестей Белкина» и гоголевской «Шинели» позволяет Достоевскому показать живое воздействие на душу простого человека настоящей, большой литературы, правдиво и проникновенно изображающей его трагическую судьбу и душевные переживания. При этом между Пушкиным и Гоголем проведено различие: гуманизм Пушкина и его глубокое участие к Самсону Вырину находят в душе Девушкина благодарный отзвук, а суровая и безжалостная по отношению ко всяческим спасительным иллюзиям правда Гоголя вызывает у Макара Алексеевича протест и вместе с тем способствует уяснению им безнадежности своего положения.
Одна из черт писательского своеобразия Достоевского, многократно отмечавшаяся исследователями, состоит в том, что, решая в своих произведениях проблемы, поставленные перед ним текущей общественной жизнью, писатель остро ощущал преемственную связь этих проблем с проблемами, поставленными предшествующей русской и мировой литературой. Отсюда частые у Достоевского сопоставления своих героев с героями предшествующей литературы, вскрывающие психологическое сходство и различие между ними. Эта особенность стилистики Достоевского проявилась уже в «Бедных людях». С помощью ряда историко-литературных ассоциаций, отраженных в тексте романа (имена героев, прозвища слуг — Тереза и Фальдони и т.д.), он сложным образом соотносит героев и жанр своего первого романа с традиционными героями и жанром сентиментального «романа в письмах» конца XVIII — начала XIX в. Точно так же сопоставление Девушкина с пушкинским Выриным и гоголевским Акакием Акакиевичем не только служит средством обрисовки различных граней духовного мира главного героя, но и выявляет сложное отношение автора к творчеству и традициям его предшественников (об отношении молодого Достоевского к Пушкину и Гоголю, кроме названных выше работ Виноградова, Бема и др., см. замечание Страхова: Биография, письма и заметки из записной книжки Ф.М. Достоевского. СПб., 1883. Отд. III. С. 61—62, а также: Истомин К.К. Из жизни и творчества Достоевского в молодости // Творческий путь Достоевского: Сб. ст. Л., 1924. С. 19—20; Гроссман Л.П. Достоевский. 2-е изд., испр. и доп. М., 1965. С. 54; Житкова О.Н. Пушкинское направление // Достоевский: Эстетика и поэтика: Словарь-справочник. Челябинск, 1997. С. 37).
Толки о «Бедных людях» и о появлении в литературе «нового Гоголя» начались почти сразу же после знакомства Белинского с романом — под влиянием устных отзывов о нем самого критика, Григоровича, Некрасова и других лиц, которым роман стал известен в рукописи или авторском чтении. В письме к брату от 8 октября 1845 г. Достоевский писал: «...о "Бедных людях" говорит уже пол-Петербурга», а в следующем письме от 16 ноября, сообщая о знакомстве с В.Ф. Одоевским, В.А. Соллогубом и И.С. Тургеневым, замечал: «...никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное». Приведенные слова автора «Бедных людей» подтверждает и позднейшее свидетельство В.Н. Майкова: «Еще в ноябре и декабре 1845 года все литературные дилетанты ловили и перебрасывали отрадную новость о появлении нового огромного таланта» (Отечественные записки. 1847. № 1. Отд. V. С. 2; Майков В.Н. Литературная критика: Статьи. Рецензии. Л., 1985. С. 179).
По предположению Е.И. Кийко, впечатления Белинского от чтения «Бедных людей» получили отражение (без упоминания имени Достоевского) в рецензии на стихотворения П. Штавера (Г.Г. Перетца), предвосхищающей многие положения последующих отзывов критика о романе и напечатанной в июльской книжке «Отечественных записок» 1845 г. (см.: Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953—1959. Т. 9. С. 170—178; ср.: Кийко Е.И. Белинский о «Бедных людях» // Проблемы реализма русской литературы. М.; Л., 1961. С. 356—358). Но оповестить читателей печатно о появлении в литературе нового выдающегося дарования Белинский получил возможность лишь непосредственно перед выходом романа в свет. «Наступающий год, — мы знаем это наверное, — писал он в январе 1846 г., — должен сильно возбудить внимание публики одним новым литературным именем, которому, кажется, суждено играть в нашей литературе одну из таких ролей, какие даются слишком немногим. Что это за имя, чье оно, чем занимательно, — обо всем этом мы пока умолчим, тем более что всё это сама публика узнает на днях» (см.: Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953—1959. Т. 9. С. 407—408). Через месяц, в феврале 1846 г., приветствуя выход «Петербургского сборника», Белинский писал в рецензии на него: «...в "Петербургском сборнике" напечатан роман "Бедные люди" г. Достоевского — имя совершенно неизвестное и новое, но которому, как кажется, суждено играть значительную роль в нашей литературе». И далее, выделяя талант Достоевского из разряда «обыкновенных» (ибо «такими произведениями», как «Бедные люди» и «Двойник», «обыкновенные таланты не начинают своего поприща»), Белинский продолжал: «Разбирать подобное произведение искусства — значит выказать его сущность, значение, причем легко можно обойтись и без похвал, ибо дело слишком ясно и громко говорит за себя; но сущность и значение подобного художественного создания так глубоки и многозначительны, что в рецензии нельзя только намекнуть на них. Это заставляет нас отложить подробный критический разбор <...> до следующей книжки "Отечественных записок"...» (см.: Белинский В.Г. Там же.). Критика, противостоявшая новому направлению русской литературы, встретила роман крайне враждебно. Как установил Н.И. Мордовченко, именно в извещении о выходе «Петербургского сборника» (Северная пчела. 1846. 26 января, № 22) Булгарин «в целях унижения новой литературной школы впервые презрительно назвал ее "натуральной"» (см.: Мордовченко Н.И. Белинский и русская литература его времени. М.; Л., 1950. С. 225; ср.: Белинский В.Г. Указ. соч. С. 544). «Бедные люди», занимавшие в «Петербургском сборнике» по своему художественному и общественному значению центральное место, были восприняты Булгариным и его единомышленниками как произведение, программное для «натуральной школы», воплотившее в жизнь важнейшие принципы руководимого Белинским демократического направления в литературе 1840-х гг., развивающего гоголевские реалистические и социально-критические традиции. Поэтому в развернувшейся сразу же после выхода «Петербургского сборника» полемике вокруг «Бедных людей» дело шло не только об оценке романа Достоевского, но и об отношении к «натуральной школе». Этим объясняется крайняя ожесточенность борьбы вокруг романа в 1846—1847 гг.
В один день с извещением Булгарина издевательская рецензия на «Петербургский сборник» появилась в кукольниковской «Иллюстрации». Анонимный рецензент писал о «Бедных людях»: «Роман <...> не имеет никакой формы и весь основан на подробностях утомительно однообразных, наводит такую скуку, какой нам еще испытывать не удавалось. Подробности да подробности в романе похожи на обед, в котором вместо супа сахарный горошек, вместо говядины, соуса, жаркого и десерта сахарный горошек. Оно, может быть, и сладко, может быть, и полезно, но в таком смысле, в каком подчивают сластями кондитерских учеников: чтобы поселить отвращение к сахарным произведениям». Относя «Бедных людей» к «сатирическому роду» и выражая свое недовольство его успехами в литературе 1840-х гг., рецензент отдавал предпочтение перед «Бедными людьми» вышедшим незадолго до этого «Петербургским вершинам» Я.П. Буткова (Иллюстрация. 1846. 26 января, № 4. С. 59). Через четыре дня после «Иллюстрации» появилась рецензия на «Петербургский сборник» Я.Я.Я. (Л.В. Бранта) в «Северной пчеле», где о романе говорилось: «...уверяли, что в этом альманахе явится произведение нового, необыкновенного таланта, произведение высокое, едва ли не выше творений Гоголя и Лермонтова. Стоустая молва мигом разнесла приятную весть по "стогнам Петрограда": любопытство, ожидание, нетерпение были ловко задеты. Душевно радуясь появлению нового дарования среди бесцветности современной литературы русской, мы с жадностию принялись за чтение романа г. Достоевского и, вместе со всеми читателями, жестоко разочаровались <...>. Содержание романа нового автора чрезвычайно замысловато и обширно: из ничего он вздумал построить поэму, драму, и вышло ничего, несмотря на все притязания создать нечто глубокое, нечто высокопатетическое, под видом наружной, искусственной (а не искусной) простоты». Рецензент возлагал вину за неудачу романа на Белинского и его влияние: «...не скажем, — писал он, — чтоб новый автор был совершенно бездарен, но он увлекся пустыми теориями "принципиальных" критиков, сбивающих у нас с толку молодое, возникающее поколение» (Северная пчела. 1846. 30 января, № 25. С. 99).
Сразу же после Л.В. Бранта его суждения повторил и сам Булгарин, который писал: «...по городу разнесли вести о новом гении, г. Достоевском (не знаем наверное, псевдоним или подлинная фамилия), и стали превозносить до небес роман "Бедные люди". Мы прочли этот роман и сказали: бедные русские читатели!» И далее: «Г-н Достоевский — человек не без дарования, и если попадет на истинный путь в литературе, то может написать что-нибудь порядочное. Пусть он не слушает похвал натуральной партии и верит, что его хвалят только для того, чтоб унижать других. Захвалить — то же, что завалить дорогу к дальнейшим успехам» (Северная пчела. 1846. 1 февраля, № 27. С. 107).
Свои нападки на автора «Бедных людей» «Северная пчела» продолжила и в следующих номерах, где Достоевский характеризовался как «рассказчик не без таланта, но безнадежно увлеченный пустыми и жалкими теориями» (Л.В. Брант; Северная пчела. 1846. 1 марта, № 48. С. 191), а «Бедные люди» и появившийся вслед за ними «Двойник» — как «весьма слабые повести», «мелочные рассказцы», «какие появляются сотнями в Германии и Франции, не находя читателей» (Ф.В. Булгарин; Северная пчела. 1846. 9 марта, № 55. С. 218).
Под свежим впечатлением от этих выступлений против «Бедных людей» Достоевский 1 февраля писал брату: «"Бедные люди" вышли еще 15-го. Ну, брат! Какою ожесточенною бранью встретили их везде! В "Иллюстрации" я читал не критику, а ругательство. В "Северной пчеле" было черт знает что такое. Но я помню, как встречали Гоголя, и все мы знаем, как встречали Пушкина». В то же время, рисуя реакцию читателей, писатель сообщал М.М. Достоевскому, что «публика в остервенении», читатели «ругают, ругают, ругают» роман, «а все-таки читают», и «альманах расходится неестественно, ужасно». «Зато какие похвалы слышу я, брат! — продолжал он. — Представь себе, что наши все, и даже Белинский нашли, что я даже далеко ушел от Гоголя. В "Библиотеке для чтения", где критику пишет Никитенко, будет огромнейший разбор "Бедных людей" в мою пользу. Белинский подымает в марте месяце трезвон. Одоевский пишет отдельную статью о "Бедных людях". Соллогуб, мой приятель, тоже».

дальше

__________
1 См. об этом: Нечаева В.С. 1) Из литературы о Достоевском // Новый мир. 1926. № 3. С. 129—130; 2) Нечаева В.С. В семье и усадьбе Достоевских. М., 1939. С. 28—29; 3) Нечаева В.С. Ранний Достоевский: 1821—1849. М., 1979. С. 143—144; Волоцкой М.В. Хроника рода Достоевского. М., 1933. С. 77.
2 Возражения против указанных предположений относительно прототипов Анны Федоровны и Быкова см.: Нечаева В.С. Ранний Достоевский: 1821—1849. М., 1979. С. 144—145. Составители авторитетных биографических справок о П.А. Карепине игнорировали соображение В.Л. Комаровича о нем как прототипе Быкова (Достоевский Ф.М. Письма / Под ред. и с примеч. А.С. Долинина. М.; Л., 1928—1959. Т. 4. С. 448). Г.А. Федоров остался при своем мнении и дважды повторил в печати утверждение, что прототипом Анны Федоровны была А.Ф. Куманина (Федоров Г.А. Петербург. 1837 год // Знание — сила. 1981. № 2. С. 45—47; Федоров Г.А. Московский мир Достоевского: Из истории русской художественной культуры XX века. М., 2004. С. 127—128), оба раза обойдя молчанием аргументы оппонента.
3 См. также: Бем А.Л. 1) К вопросу о влиянии Гоголя на Достоевского. Прага, 1928; 2) Il superamento di Gogol: (Per la comprensione delle prime opere del Dostojevski) // La Cultura. 1931. T. 10. P. 151—170.
4 См.: Белецкий А.И. Достоевский и натуральная школа в 1846 году // 1) Наука на Украине. Харьков, 1922. № 4. С. 332—342; 2) Бiлецький О.I. 3iбрання праць. Киiв, 1966. Т. 4. С. 327—342; Цейтлин А.Г. Повести о бедном чиновнике Достоевского: (К истории одного сюжета). М., 1923. С. 1—54; см. также: Цейтлин А.Г. Становление реализма в русской литературе: (Русский физиологический очерк). М., 1965. С. 289—290; Виноградов В.В. Избр. труды: Поэтика русской литературы. М., 1976. С. 142—162: Эволюция русского натурализма. Гоголь и Достоевский.
5 Вопрос о восприятии Достоевским в период работы над «Бедными людьми» идей утопического социализма и их отражении в романе решался во время подготовки и выхода в свет первого тома академического Полного собрания сочинений Ф.М. Достоевского (Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: В 30 т. Л., 1972—1990) (как видно из поясняемой фразы) и еще позднее исключительно в положительном смысле, выраженном, например, в следующих репрезентативных суждениях: «Принципы изображения человека в "Бедных людях" соответствуют социальной педагогике петрашевцев, которые основывали успех социалистического учения на воспитании в людях любви и сострадания к ближнему» (Щенников Г.К. Эволюция сентиментального и романтического характеров в творчестве раннего Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. Л., 1983. Т. 5. С. 91—92). Ср.: «В "Бедных людях" в художественной форме Достоевский воплотил те идеи, которые Белинский пропагандировал в своих статьях» (Кийко Е.И. Белинский и Достоевский об утопическом социализме // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1997. Т. 14. С. 235). Эта точка зрения подверглась радикальному пересмотру. Согласно иному прочтению «Бедных людей» в конце 1980-х гг., Достоевский, полностью разделяя положения утопического социализма о неблагополучии социальной организации современного общества и о необходимости его решительного переустройства, вступил уже в первом своем романе в полемику с представлявшейся ему чистой фантазией мечтой об общем счастье на основе благодеяния и ответной благодарности, показав художественно-психологическим анализом отношений Макара Девушкина и Варвары Доброселовой неизбежное в условиях существующей социальной иерархии (структуры неравенства) искажение лучших, благородных человеческих чувств и поступков, в результате чего благодеяния ведут благодетеля к деспотизму, а облагодетельствованного — к рабству и чувство собственного достоинства подменяет и замещает «амбиция», навязанная человеку неизбежным сопоставлением себя с другими людьми на лестнице социальных отношений (см.: 1) Ветловская В.Е. Роман Ф.М. Достоевского «Бедные люди». Л., 1988; 2) Ветловская В.Е. Идеи Великой Французской революции в социальных воззрениях молодого Достоевского // Великая Французская революция и русская литература. Л., 1990. С. 292—313). Дальнейшее обоснование этой интерпретации романа: Смирнова Л.Н. Полемический подтекст романа Ф.М. Достоевского «Бедные люди». Автореф. дис. ... канд. филол. наук. Кострома, 2004. Об отношении Достоевского к утопическому социализму, как оно отразилось в «Бедных людях», см. также: Лебедев Ю.В. Диалог Ф.М. Достоевского с утопическим социализмом в творчестве 1840-х годов // Литература в школе. 2007. № 2. С. 2—5.
6 Характеристику «аналитического» изображения Достоевским в «Бедных людях» «очеловеченного» (humanised) мира с «психологическим проникновением в самую глубину души своих персонажей», сформировавшегося в полемическом противоположении «неодушевленному» (inanimate), вещному миру «Шинели» и других произведений Гоголя, см.: Peace R.A. ‘The analytical genius’: «Bednye liudi» and the Russian prose tradition // From Pushkin to «Palisandriia»: Essays on the Russian Novel in Honour of Richard Freeborn / Ed. by A. McMillin. London, 1990. P. 52—69.
7 См.: Баршт К.А. Две переписки: Ранние письма Ф.М. Достоевского и его роман «Бедные люди» // Достоевский и мировая культура: Альманах. СПб.; М., 1993—2013 (Издание продолжается). № 3. С. 77—93.
8 О полифонизме в «Бедных людях» см.: Этов В.И. У истоков полифонизма Достоевского: («Голоса» в «Бедных людях», земные и небесные) // Достоевский и современность. Чт. 14 (1999). С. 116—125.
9 Сделанный В.В. Виноградовым из указанной особенности эпистолярного стиля Макара Девушкина вывод о двух литературных ипостасях, содержащихся в этом образе («персонаж демократического "натурального романа", литературный символ "бедного человека" из среды городской, мелкочиновничьей буржуазии, и вместе с тем он — сам писатель-реалист, обличитель социальных противоречий и экономических несоответствий современной ему общественной жизни» — Виноградов В.В. О языке художественной литературы. М., 1959. С. 489), получил развитие в исследовании С.Г. Бочарова, посвятившего несколько страниц своей статьи «Переход от Гоголя к Достоевскому» анализу раздвоения Девушкина «на героя и сочинителя» (Бочаров С.Г. Переход от Гоголя к Достоевскому // Смена литературных стилей. На материале рус. литературы XIX— XX века. М., 1974. С. 49—55. (То же // Бочаров С.Г. О литературных мирах. М., 1985. С. 161—209). У позднейших исследователей наблюдается тенденция оттеснять первую, главную ипостась Девушкина в тень второй, дополнительной, и видеть в нем прежде всего человека, проникнутого стремлением реализовать себя как личность на литературном поприще, «начинающего писателя», что приводит к заключению, согласно которому «все пространство повести заключено в рамки стадий развития литературных способностей Девушкина» и «собственно, "Бедные люди" <...> есть повесть скорее не о бедном чиновнике, а о бедном писателе» (Трофимов Е.А. Культурная символика «Бедных людей» и проблема литературной позиции Ф.М. Достоевского // Документальное и художественное в литературном произведении: Межвуз. сб. науч. ст. Иваново, 1994. С. 28). Согласно другому стороннику подобной интерпретации «подоплеки эпистолярного пристрастия Девушкина», ее составляла «настоящая писательская работа, смысл которой заключается в формировании индивидуальной точки зрения на мир в форме описания видимого с этой точки мира, предназначенного для восприятия сознанием другого», «авторство для Девушкина, как и для самого Достоевского, — не занятие, но форма бытия личности, имеющая этико-онтологический характер...» (Баршт К.А. «Бедные люди» Достоевского в литературном и историко-культурном контексте // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 2010. Т. 19. С. 280—281). Следствием превращения переписчика в писателя отмечают «духовное перерождение человека в слове и словом» (Захаров В.Н. Дебют гения // Достоевский Ф.М. Полн. собр. соч.: Издание в авт. орфографии и пунктуации: Канон. тексты. Петрозаводск, 1995. Т. 1. С. 623), «чудо воскрешения души словом <...> Макар Девушкин становится писателем — и этот эстетический акт необратим» (Захаров В.Н. Христианский реализм в русской литературе: (Постановка проблемы) // Евангельский текст в русской литературе XVIII—XX веков. Петрозаводск, 2001. Вып. 3. С. 17—18). В стремлении переписчика стать автором видят развертывание Достоевским в реальной плоскости гротескно-фантастического мотива, заданного Гоголем формой записок Поприщина и сочиненной тем же Поприщиным перепиской собачек (Викторович В.А. Гоголь в творческом сознании Достоевского // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1997. Т. 14. С. 226). См. также: Зелянская Н.Л. Персонаж-писатель как конструктивный центр художественного мира в произведениях Ф.М. Достоевского 1840-х годов // Художественный текст: варианты интерпретации. Труды XII Всероссийской научно-практической конференции (Бийск, 18—19 мая 2007 г.): В 2 ч. Бийск, 2007. Ч. 1. С. 249—254.