Примечания

Автограф неизвестен.
Впервые напечатано: Отечественные записки. 1846. № 10, с подписью: Ф. Достоевский (ценз. разр. — 30 сентября 1846 г.).

История создания рассказа «Господин Прохарчин» на основании сохранившихся свидетельств рисуется в следующем виде: 1 апреля 1846 г., через 2 месяца после выхода в свет «Двойника», Достоевский писал брату, что для задуманного Белинским (в связи с его предстоящим разрывом с Краевским и уходом из «Отечественных записок») альманаха «Левиафан» он пишет две повести: «Сбритые бакенбарды» и «Повесть об уничтоженных канцеляриях». С замыслом второго из названных произведений, которое в последующих письмах к брату (в отличие от повести «Сбритые бакенбарды») уже не упоминается, и связан сюжетно рассказ «Господин Прохарчин», являющийся, как установил впервые А.Л. Бем, либо видоизменением, либо осколком прежнего замысла. Об этом свидетельствует один из его центральных мотивов — рассказ об «уничтожении» канцелярии, в которой, по его словам, служил лишившийся вследствие этого места товарищ героя, «попрошайка-пьянчужка» Зимовейкин. Вызванные этим тревожные мысли Прохарчина о возможности закрытия и его канцелярии обнаруживают для героя всю непрочность его положения бедняка. «А она стоит, да и нет... — Нет! Да кто она-то? — Да она, канцелярия... кан-це-ля-рия!!! — Да, блаженный вы человек! да ведь она нужна, канцелярия-то... — Она нужна, слышь ты; и сегодня нужна, завтра нужна, а вот послезавтра как-нибудь там и не нужна...» (ср.: Бем А.Л. У истоков творчества Достоевского: Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Толстой и Достоевский // Вокруг Достоевского. М., 2007. Т. 1. С. 466—468).
Впервые — как об уже начатом к этому времени произведении — Достоевский упоминает о рассказе «Господин Прохарчин» в письме к брату от 26 апреля 1846 г., где, сообщая о своем скором приезде к нему в Ревель, пишет: «Я должен окончить одну повесть до отъезда небольшую, за деньги, которые я забрал у Краевского, и тогда уже взять вперед денег». Однако до отъезда (24 мая) повесть не была закончена. В следующем письме от 16 мая 1846 г. Достоевский сообщал брату о ней: «Я пишу и не вижу конца работе». В связи с этим, высказывая сомнение в том, что ему удастся получить от Краевского необходимые для отъезда из Петербурга деньги, он писал, что и самая поездка вряд ли состоится. Тем не менее Достоевскому удалось получить деньги у Краевского и провести лето в семье брата. Но работа над начатой повестью, по-видимому, продолжалась и в Ревеле. Такой вывод можно сделать, по крайней мере, из письма Достоевского к брату от начала января — февраля 1847 г., где, вспоминая о «Прохарчине» и противопоставляя его «Хозяйке», писатель замечает, что «Прохарчиным» он «страдал все лето», так как работа над ним шла трудно, без «родника вдохновения, выбивающегося прямо из души». В Ревеле, в июне — августе 1846 г., рассказ «Господин Прохарчин» был наконец закончен, прочитан брату и, возможно еще до возвращения писателя в Петербург, выслан Краевскому для напечатания в «Отечественных записках». Об этом свидетельствует письмо Достоевского к брату от 5 сентября 1846 г., где он пишет о «Прохарчине» как о вещи хорошо известной М.М. Достоевскому и сообщает о дальнейшей ее судьбе: «Был я и у Краевского. Он начал набирать "Прохарчина"; появится он в октябре».
Уже после сдачи в набор «Прохарчин» в составе материалов, предназначенных для октябрьской книжки «Отечественных записок», в первой половине сентября 1846 г. прошел через цензуру и при этом пострадал от цензурного вмешательства. Об этом Достоевский сообщал брату 17 сентября: «"Прохарчин" страшно обезображен в известном месте. Эти господа известного места запретили даже слово чиновник, и Бог знает из-за чего; уж и так все было слишком невинное, и вычеркнули его во всех местах. Все живое исчезло. Остался только скелет того, что я читал тебе. Отступаюсь от своей повести».
Ввиду отсутствия в нашем распоряжении автографа (или корректуры) мы можем в настоящее время судить об отличиях первоначального текста рассказа от печатного и о характере искажений, внесенных в него цензором, только на основании этого письма, так как, перепечатывая рассказ в 1865 г., Достоевский не восстановил цензурных купюр, ограничившись отдельными незначительными стилистическими поправками. Впрочем, возможно, что хотя бы некоторые из тех мест, которые были первоначально исключены цензурой и которые Достоевский имел в виду, жалуясь брату на то, что рассказ «страшно обезображен», ему все же удалось отстоять еще до напечатания его в «Отечественных записках». Такое предположение было впервые высказано И.Ф. Анненским, обратившим внимание на то, что слово «чиновник», на исключение которого «во всех местах» жалуется Достоевский, встречается в печатном тексте рассказа (см.: Анненский И.Ф. Книги отражений. М., 1979. С. 44).
В.С. Нечаева указала, что второй главный сюжетный мотив рассказа — образ полунищего чиновника, откладывающего свои деньги в «старый истертый тюфяк», — мог быть подсказан Достоевскому заметкой «Необыкновенная скупость» (Северная пчела. 1844. 9 июня. № 129. С. 513) о коллежском секретаре Н. Бровкине, нанимавшем, «за пять рублей ассигнациями в месяц, весьма тесный уголок у солдатки» на Васильевском острове и питавшемся «куском хлеба, с редькой или луком, и стаканом воды»; после смерти Бровкина, вызванной постоянным недоеданием, в его тюфяке хозяйкой был найден «капитал 1035 рублей 703/4 коп. серебром», представленный «местной полиции» (см.: Нечаева В.С. К истории рассказа Достоевского «Господин Прохарчин» // Русская литература. 1965. № 1. С. 157—158; Нечаева В.С. Ранний Достоевский. 1821–1849. М., 1979. С. 164—166). Позднее другие аналогичные эпизоды, также извлеченные из газет и рисующие «призрачно-фантастические», по его «определению», образы «нового Гарпагона» или «нового Плюшкина», Достоевский пересказал в фельетоне «Петербургские сновидения в стихах и прозе» (о чиновнике Соловьеве, нанимавшем «грязный угол» за ширмой и оставившем после себя 169 022 рубля кредитными билетами) и в романе «Подросток» (ч. I, гл. 5; о «нищем, ходившем в отрепье», после смерти которого на волжском пароходе нашли 3000 кредитными билетами, и о другом, у которого полиция нашла 5000 рублей).
Образ нищего чиновника-скупца, навеянный газетной хроникой, Достоевский, как не раз отмечалось исследователями, психологически углубил, соотнеся его в своем художественном преломлении с другими классическими образами русской и мировой литературы — не только Гарпагоном и Плюшкиным, названными им в фельетоне 1861 г., но и пушкинским Скупым рыцарем, а также отцом Горио и папашей Гранде Бальзака (см.: Гроссман Л.П. Библиотека Достоевского. По неизданным материалам. С приложением каталога библиотеки Достоевского. Одесса, 1919. С. 46; Бем А.Л. Указ. соч. С. 433—436, 464—472; Нечаева В.С. Ранний Достоевский. 1821–1849. М., 1979. С. 163—164; Туниманов В.А. Некоторые особенности повествования в «Господине Прохарчине» // Поэтика и стилистика русской литературы: Памяти академика В.В. Виноградова. Л., 1971. С. 205—206). В то же время, связав зародившуюся у Прохарчина мысль упрочить свое положение с помощью накопления капитала с трагическим ощущением им непрочности положения «маленького человека», на которого со всех сторон ежеминутно надвигаются грозные опасности, вроде экзаменов, «уничтоженной» канцелярии или сдачи его в солдаты за вольнодумство, Достоевский продолжил в «Прохарчине» разработку того комплекса социально-психологических проблем (в значительной степени связанных с идеями утопического социализма), который стоял в центре его внимания уже в «Бедных людях» и «Двойнике». Связь между социально-гуманистическими настроениями молодого Достоевского, возникшими под влиянием социализма 1840-х гг., и проблематикой «Прохарчина» была раскрыта Добролюбовым (см. ниже) и позднее И.Ф. Анненским, писавшим: «Представьте себе канцелярию 40-х годов не такою, какой начертали ее Сперанские, а в том виде, как она отображалась в фантазии гениального юноши, поклонника Жорж Санд и Гюго, который только что с радостной болью вкусил запретного плода социализма, и притом не столько доктрины, сколько именно поэзии, утопии социализма» (см.: Анненский И.Ф. Указ. соч. С. 50).
Николаю I молва приписывала слова о том, что его бюрократическая система основана на правлении 5000 столоначальников. По предположению, высказанному М.С. Альтманом, если вспомнить эту популярную в 1840-х гг. фразу царя, напрашивается вывод, что за слухами о близости закрытия «канцелярий», в которых служат герои, в рассказе скрыта мысль о непрочности не только их личного существования, но также и самого николаевского режима. Это объясняет огромность страха Прохарчина, вызванного его «вольнодумством», которое потенциально заложено в мыслях о возможности предстоящего закрытия «канцелярий», а вместе с тем — те цензурные затруднения, с которыми автору пришлось столкнуться при печатании рассказа (см.: Альтман М.С. О неосуществленных замыслах двух повестей Достоевского // Вопросы литературы. 1973. № 10. С. 318; Альтман М.С. Достоевский: По вехам имен. Саратов, 1975. С. 207—208). При этом кульминационный момент рассказа — пожар дома в Кривом переулке, приведший к болезни и смерти героя и представленный через сон-бред Прохарчина, может рассматриваться как символ бунта героя против общественных устоев (см., в частности: Туниманов В.А. Указ. соч. С. 209; Топоров В.Н. «Господин Прохарчин»: К анализу петербургской повести Достоевского // Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического: избранное. М., 1995. С. 145—150; Ветловская В.Е. Проблемы нового времени в трактовке молодого Достоевского: (Рассказ «Господин Прохарчин». Тема денег) // Литература и история. (Исторический процесс в творческом сознании русских писателей XVIII-XX вв. СПб., 1992. С. 128—133; Иванов В.В. Безобразие красоты. Достоевский и русское юродство. Петрозаводск, 1993. С. 40—41), а также как символ социальной революции и Страшного суда (Ветловская В.Е. Указ. соч. С. 134—135). С другой стороны, это не только символическое вовлечение проведшего жизнь в «усыплении» и «грезах» Прохарчина в круговерть жизни (Чернова Н.В. Сон господина Прохарчина: Фантастичность реальности // Достоевский и мировая культура. 1996. № 6. С. 37—38), но и некоторое духовное пробуждение героя. Последнее позволило А.Л. Бему определить идею рассказа как «трагедию совести маленького человека» (Бем А.Л. Проблема вины в художественном творчестве Достоевского // Жизнь и смерть: Сб. памяти H.Е. Осипова. Прага, 1936. Ч. 2. С. 13).
Фамилия Прохарчин — намек на это есть в самом рассказе — образована от слова «харчи» и, вероятно, содержит иронический намек на трагическую судьбу героя: «прохарчился» (см.: Нечаева В.С. Ранний Достоевский. 1821–1849. М., 1979. С. 164). В то же время она должна была в 1840-е годы, как и имена других постояльцев «углов», восприниматься в контексте аналогичных имен гоголевских героев (Поприщин и др.) и имен других персонажей писателей «натуральной школы». Исследователями зафиксированы и некоторые другие стилистические параллели между «Прохарчиным» и поэтикой гоголевских повестей, а также справедливо отмечено, что от «Прохарчина» тянутся разнообразные нити не только к предшествующим этому рассказу повестям Достоевского 1840-х гг. (особенно к «Двойнику» — см. мотивы постоянно грызущего героя страха за свое положение, его робости и болезненного бреда, чувства виновности перед «лысым человечком», которому нечем прокормить семерых детей, обманутым им извозчиком и т.д.)1, но и к более поздним романам Достоевского 1860-х гг. Некоторые из мотивов, намеченных в «Прохарчине», возрождаются здесь в значительно углубленном и видоизмененном, в связи с новой обстановкой и новыми художественными задачами, виде («наполеоновские» мечты у Прохарчина и Раскольникова, робкое «скопидомство» Прохарчина и психологически иная по своей окраске гордая «ротшильдовская» идея героя «Подростка»; см. об этом: Бем А.Л. У истоков творчества Достоевского: Грибоедов, Пушкин, Гоголь, Толстой и Достоевский // Вокруг Достоевского. М., 2007. Т. 1. С. 462—472; Гроссман Л.П. Достоевский. 2-е изд., испр. и доп. М., 1965. С. 91—92; Туниманов В.А. Указ. соч. С. 212).
Особую роль в произведении, по наблюдению исследователей, играет так называемый «петрушечный слой», проявляющийся в сравнении рассказчиком Прохарчина с Пульчинелем, в восходящих к разговорам Пульчинеля и Петрушки диалогах Прохарчина и Зимовейкина, в «проваливании» умершего героя под кровать, в петрушечных брани и верещании в речи героев и др. (см. о связи произведения с народной кукольной комедией «Петрушка»: Туниманов В.А. Указ. соч. С. 211; Топоров В.Н. Указ. соч. С. 124—126; Иванов В.В. Указ. соч. С. 41; Чернова Н.В. Указ. соч. С. 38—58; Чернова Н.В. Господин Зимовейкин в диалогах с господином Прохарчиным // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1997. Т. 14. С. 104—1062). В то же время при сопоставлении рассказа с очерком Д.В. Григоровича «Петербургские шарманщики», написанного для изданной Н.А. Некрасовым «Физиологии Петербурга» (1844) и прочитанного автором Достоевскому в рукописи (Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 78—79), выявляется, что реалистические образы зрителей петрушечного спектакля в очерке Григоровича трансформируются у Достоевского в фантасмагорическую толпу на пожаре во сне Прохарчина. Ср., например, в «Петербургских шарманщиках»: «толпа волновалась и шумела», «баба с необыкновенно красным лицом и веником под мышкою», денщик «с четверкой вакштаба»; в «Господине Прохарчине» соответственно — толпа «гремела и гудела», «бедная, грешная баба», старик с четверкой табака и др. (см.: Чернова Н.В. Сон господина Прохарчина: Фантастичность реальности // Достоевский и мировая культура. 1996. № 6. С. 38—45). Вскоре после выхода в свет книжки «Отечественных записок», где был помещен рассказ, Достоевский 17 октября 1846 г. писал брату: «"Прохарчина" очень хвалят. Мне рассказывали много суждений». Однако печатные отзывы критики 1840-х гг. о «Прохарчине» были менее благоприятны. Наиболее развернуто высказался о рассказе Белинский в статье «Взгляд на русскую литературу 1846 года». Критик писал: «В десятой книжке "Отечественных записок" появилось третье произведение г. Достоевского, повесть "Господин Прохарчин", которая всех почитателей таланта г. Достоевского привела в неприятное изумление. В ней сверкают яркие искры большого таланта, но они сверкают в такой густой темноте, что их свет ничего не дает рассмотреть читателю... Сколько нам кажется, не вдохновение, не свободное и наивное творчество породило эту странную повесть, а что-то вроде... как бы это сказать? — не то умничанья, не то претензии... Может быть, мы ошибаемся, но почему ж бы в таком случае быть ей такою вычурною, манерною, непонятною, как будто бы это было какое-нибудь истинное, но странное и запутанное происшествие, а не поэтическое создание? <...> Мы не говорим уже о замашке автора часто повторять какое-нибудь особенно удавшееся ему выражение (как, например: Прохарчин мудрец!) и тем ослаблять силу его впечатления, это уже недостаток второстепенный и, главное, поправимый. Заметим мимоходом, что у Гоголя нет таких повторений. Конечно, мы не вправе требовать от произведений г. Достоевского совершенства произведений Гоголя, но тем не менее думаем, что большому таланту весьма полезно пользоваться примером еще большего» (Белинский В.Г. Полн. собр. соч.: В 13 т. М., 1953—1959. Т. 10. С. 41—42).
Отрицательным был и отзыв Э.И. Губера. Полемизируя против данной Белинским оценки «Бедных людей» и «Двойника», последний в оценке рассказа «Господин Прохарчин», в сущности, лишь варьировал основные упреки Белинского: «...что было сперва однообразно, потом сделалось скучно до утомления, и только немногие прилежные читатели, да и те по обязанности, прочитали до конца <...> "Прохарчина". Это горькая, но чистая правда, которая должна была опечалить человека с таким решительным дарованием, как г. Достоевский» (Санкт-Петербургские ведомости. 1847. 3 января. № 4. С. 14).
С отзывом Губера совпадал и отзыв «Москвитянина»: «... видно, что г. Достоевский не без таланта, но талант этот, по признанию даже самых жарких поклонников его, принял какое-то утомительное для читателя направление, юмор автора большею частию не в мысли, а в словах, в беспрерывном и несносном повторении одних и тех же выражений, сплошь и рядом скопированных с манеры гоголевского рассказа (недостаток, общий, впрочем, всем последователям так называемой натуральной школы)» ([Пежемский П.И. ?]. Русская словесность в 1846 году / П.П. // Москвитянин. 1847. № 1. Отд. IV. С. 152; ценз. разр. — 24 июня 1847 г.).
Наконец, А.А. Григорьев в связи с выходом «Господина Прохарчина» и «Петербургских вершин» Я.П. Буткова, исходя из своей <...> концепции, подвел такой своеобразный итог развитию Достоевского от «Бедных людей» до «Прохарчина»: «Акакий Акакиевич гоголевской "Шинели" сделался родоначальником многого множества микроскопических личностей: микроскопические печали и радости, мелочные страдания, давно уже вошедшие в обыкновение у повествователей, под пером г. Достоевского и г. Буткова доведены до крайнего предела <...>. Мелочная личность поражена тем, что существование ее не обеспечено, и вследствие этой чрез меру развившейся заботливости утрачивает человечность — таков Прохарчин». Достоевский и Бутков — по оценке критика — «до того углубились в мелочные проявления рассматриваемого ими нравственного недуга, что умышленно или неумышленно отложили всякую заботливость о художественности своих описаний, стараясь исключительно только о том, чтобы с возможною верностию и подробностию передать прелести того угла, где жили г. Прохарчин и Оплевенко-жилец, и едва ли не для большей отчетливости употребляют при этом и слог деловой» ([Григорьев А.А.] Обозрение журналов за апрель / А.Г. // Московский городской листок. 1847. 30 мая. № 116. С. 465).
Единственным сочувственным из отзывов критики 1840-х гг. о «Прохарчине» было суждение В.Н. Майкова. Объясняя толки публики и критики о «неясности идеи рассказа» тем, что автор, испуганный «жалобами на растянутость его произведений», пожертвовал ясностью основной мысли в пользу той «драгоценной краткости», какую от него требовали, Майков постарался разъяснить его социально-психологическую идею. Он указал, что в «Господине Прохарчине» автор «хотел изобразить страшный исход силы господина Прохарчина в скопидомство, образовавшееся в нем вследствие мысли о необеспеченности». Сожалея, что на «выпуклое изображение» личности Прохарчина Достоевским не употреблена «хоть третья часть труда, с которым обработан Голядкин», критик выражал пожелание, чтобы в будущем писатель «более доверялся силам своего таланта» и не портил своих произведений под влиянием критики и других «посторонних соображений» (Майков В. Нечто о русской литературе в 1846 году // Отечественные записки. 1847. № 1. Отд. V. С. 5; Майков В.Н. Литературная критика: Статьи. Рецензии. Л., 1985. С. 182—183).
Итоговую оценку рассказа при жизни писателя дал Добролюбов в статье «Забитые люди» (1861). Имея перед собой произведения Достоевского уже не только 1840-х, но и конца 1850 — начала 1860-х гг., Добролюбов мог в отличие от своих предшественников поставить фигуру Прохарчина в один ряд с другими образами «забитых людей», обрисованными писателем, и указать на связь их с общим «истинно гуманическим» направлением его творчества, проникнутого сознанием «аномалий» современной ему русской действительности и идеалом «уважения к человеку». Доказывая, что судьба Прохарчина, который «двадцать лет скряжничает и бедствует, всё от мысли о необеспеченности, и наконец от этой мысли захварывает и умирает», обусловлена объективными, политическими и социальными, условиями жизни, Добролюбов указал на своеобразие характера Прохарчина по сравнению с Девушкиным и Голядкиным: сознание необеспеченности и запуганность довели Прохарчина, по словам критика, до того, что он «не только в прочность места, но даже в прочность собственного смирения перестал верить», «точно будто вызвать на бой кого-то хочет...» (Добролюбов Н.А. Собр. соч.: В 9 т. М.; Л., 1961—1964. Т. 7. С. 246, 260—262).

См. также: Чернова Н.В. Господин Прохарчин // Достоевский: Сочинения, письма, документы: Словарь-справочник. СПб., 2008. С. 49—54.

__________
1 О перекличках между «Господином Прохарчиным» и «Двойником» см. также: Топоров В.Н. «Господин Прохарчин»: К анализу петербургской повести Достоевского // Топоров В.Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: исследования в области мифопоэтического: избранное. М., 1995. С. 162—165; Чернова Н.В. Сон господина Прохарчина: Фантастичность реальности // Достоевский и мировая культура. 1996. № 6. С. 37—38.
2 См. также: Чернова Н.В. 1) «...а ну, как этак, того?»: («Господин Прохарчин» Ф.М. Достоевского и народный кукольный театр Петрушки) // Достоевский и современность. 10-е чтения (1995). 1996. С. 136—147; 2) «Господин Прохарчин»: (символика огня) // Достоевский. Материалы и исследования. СПб., 1996. Т. 13. С. 36—48; 3) «Мусью под шинелью»: (о «петрушечном слое» в «Господине Прохарчине» // Невельский сборник: Статьи и воспоминания. СПб., 1996. Вып. 1. С. 36—49; 4) «Господин Прохарчин» Ф.М. Достоевского и народная праздничная площадь XIX века // Филол. зап.: Вестн. литературоведения и языкознания. Воронеж, 2000. Вып. 14. С. 26—40.