Адам

Финн, камердинер семипалатинского друга писателя А.Е. Врангеля, крепостной его отца, встречавшийся с Достоевским в Семипалатинске в 1854—1856 гг. А.Е. Врангель пишет о нем в своих воспоминаниях: «Спутником моим был кривоглазый чухонец Адам, крепостной, которого отец дал мне в качестве камердинера. Адам был хороший портной, и он-то сшил Федору Михайловичу первое штатское платье, когда мы поехали на свиданье в Змеиногорск, к первой его жене, тогда еще г-же Исаевой. Достоевский, кроме серой солдатской шинели, ничего из одежды другого не имел» (Врангель А.Е. Воспоминания о Ф.М. Достоевском в Сибири. 1854—56 гг. СПб., 1912. С. 15).

А.Е. Врангель дает Адаму следующую характеристику: «Адама Федор Михайлович любил, впрочем, как и всех обиженных судьбою, защищал и одарял деньгами, когда заводилась у него самого лишняя копейка, что давало моему Лепорелло, горьчайшему пьянице, возможность лишний раз выпить. В ежедневной нашей жизни мой Адам играл большую роль, а потому, да простит мне читатель, если я займу его время описанием моего кривоглазого Адама. Как сказано выше, он был крепостной наш, чухна. Маленький, высохший, на кривых ножках, как у большей части портных, сидящих по-турецки с иглою всю жизнь. Огромная его голова, скуластая, украшалась крошечным вздернутым носом, наподобие большой пуговицы. Волосы, цвета беленого льна, были острижены коротко, стояли щеткой. Грязный, неряшливый и почти постоянно пьяный, он пропивал и свое жалованье и хороший заработок. Говорил он ломаным русским языком, играл на гармонике и пьяный всегда пел грустные песни по-фински и плакал, всхлипывая. Этого-то человека отец мне назначил спутником и телохранителем в дальний путь, да еще против желания самого Лепорелло, терявшего в Петербурге свой портновский хороший заработок. Оттого-то и видели мы его вечно хмурым и недовольным, впрочем, в пьяном виде иногда он делался и добр и даже нежен. Немало веселых, забавных минут доставил он нам с Федором Михайловичем; мы хохотали от души, когда, здорово выпив, взяв гармонику и пошатываясь и спотыкаясь, спускался он по лестнице. Излюбленное его место было на прилавке под моими окнами. И скоро в открытые окна неслась к нам его серенада: он сиплым, унылым голосом тянул и завывал свою чухонскую монотонную песню: "Ай-ван, тан-ту-у-у" и как-то особенно, как бы с отчаянием, обрывал: "ту-у-у-у-о-пилу-у". Нередко мы подхватывали и держали ему втору; "но когда серенада его тянулась бесконечно, решительно изводя нас, то, чтобы привести его в чувство, я выливал Адаму кувшин свежей воды на голову из окна, – он вскакивал, бранился, уходил в огород под опрокинутую вверх дном лодку и там продолжал свой концерт. Раз под лодкою он застал молодую татарскую парочку и был сильно побит. Конечно, сердобольный Федор Михайлович сейчас же дал ему на выпивку, пояснив: "Мы прогнали — вина наша"» (Там же. С. 31—32).